— Да… да, вероятно, — Гектор сбился с толку. — Ну хорошо, а можешь поведать о каких-нибудь мыслях о своей предыдущей жизни?
— О! Лично я думаю, что провел на этом острове по меньшей мере две тысячи лет, — улыбка расширилась вдвое. — Вот почему я и оказался здесь, знаете ли, — добавил он и подмигнул.
Гектор не обратил внимания на смену тона и гнул свое.
— Какое самое раннее время ты можешь вспомнить с уверенностью?
— До того как снова выйти из реки, я вроде бы лежал в иле, в верховье. Сразу перед морозной ярмаркой[4], когда Темза замерзает и замедляется. Кажется, тогда меня стронуло с места и унесло в трясину у старого веселого Ламбета, и с тех пор я здесь.
Его беспечный тон и легкость, с которой он городил чепуху, начинали действовать на терпение старого ученого. Он подозревал, что тратит время впустую и что это отнюдь не один из Былых, а полноценный сумасшедший. Возможно, Комптон ошибся в своих сведениях. Нужно было доказательство, что-то прочное, чтобы поверить этому простецкому и раздражающему человеку. Он решил зайти в расспросах с другой стороны.
— Не мог бы ты обратиться памятью к тому времени и рассказать, что произошло, когда и как ты оказался здесь?
У Николаса снова дрогнуло лицо, и после этого облик изменился. Утвердился уже иначе.
— Сюда я загремел опосля того, как помер старик, года эдак через два, — его акцент драматически преобразился. Мягкий шоколадный настрой охрип; чувствительная гнусавость надтреснула. По словам непредсказуемо били гортанные тормоза. Точно так же говорил водитель такси. Николас перешел на кокни.
— Ты заговорил по-другому! — воскликнул Гектор, не в силах сдержать изумления от столь театральной перемены.
— Так я говорил тогда, а как иначе. Все так говорили. Старик вот мой тоже. Эт я от него поднабрался. Когда я вышел из ледяной воды, речи-то у меня вовсе не было. Сперва я бродил. Потом нашел его сад и там уснул. Навроде как закопался, в листьях да земле. Но потом он меня заприметил. Спустился на мня глянуть. Больше никто. Он один. Только он мня и увидал. Вот я у него и остался, значит.
— Я тебя не понимаю — пожалуйста, говори как раньше.
— Чо?
— Пожалуйста, говори внятно, как говорил раньше, — сказал Гектор, сбиваясь с мысли и начиная думать на немецком.
— Когда раньше — тогда?
— Да.
— Ну так спрашивай, — голос грубел с каждой фразой.
— О чем. О чем я спрашивать? — Гектор знал, что от него ускользает грамматика, но не знал, почему. Земля уходила из-под ног.
— Спрашай обо мне тогда, — хохотал безумец, раскачиваясь от смеха.
— Что, что спрашивать?
— То, то! — кричала трепыхающаяся фигура, катаясь в неуправляемом смехе по койке.
Тут Гектор понял. Понял, что имеет в виду пациент и как его вернуть.
— Сколько ты уже живешь в этой комнате? — перекричал он шум.
Эффект был мгновенным. Николас сел навытяжку и вытер слезящиеся глаза сперва руками, а потом полотенцем, выхваченным из-под сдвинутой подушки. С силой загладил волосы обратно в ровные контуры и мало-помалу вернул себе равновесие, обаяние и улыбку.
У Гектора чуть ли не захватило дух. Раньше он о подобном слышал, но никогда не видел воочию. Коллеги в Гейдельберге играли с техниками гипноза и транс-терапии доктора Фрейда. Некоторые философы интересовались наблюдаемыми результатами. Бергер и Шульц рассказывали ему об одном сеансе с пятидесятилетним лавочником. Тогда подопытный вернулся в детство. Его регрессировали до шестилетнего возраста. Подопытный заговорил детским языком, ребяческим фальцетом. Когда его вернули к нормальности, вернул он и свой сипловатый баритон. Не это ли Шуман засвидетельствовал сейчас? Не сместил ли каким-то образом действительность, так что Николас смог вернуться в другое время, когда и говорил иначе? Такой вывод казался притянутым за уши. Возможно, все это замысловатая мистификация, а с ним играют, как с податливым простаком.
Он снова уставился на Николаса. Тот был собран, но слегка раскраснелся.
4
В период так называемого европейского «Малого ледникового периода» (с XVII и до начала XIX вв.) прямо на льду Темзы проводились «морозные ярмарки» (frost fairs).