— Что все знают? И где сам Кудаисов, почему его нет на собрании?
— Он не комсомолец. Это даже хорошо, что его нет, при нём бы я не стал… Понимаете, Сергей Эргисович, у него отчим — пьяница страшный, мотористом на электростанции работает. А мать болеет, две девчонки ещё в семье. Всё хозяйство у Гошки на руках — сестрёнок нянчит, обед готовит… Какие там уроки! Придёт в класс и дремлет, хоть отдохнёт маленько. А помочь ему невозможно — никого на порог к себе не пустит, боится, чтобы не увидели их жизнь. Только попробуй заговори с ним… Да и отчим у него там такой, кого хочешь может запросто за дверь вышвырнуть. Дома у Гошки каторга, а в школу придёт — здесь его ещё больше ругают, из класса гонят. Разве это по-человечески? Разве правильно?
— Неправильно!! — одним духом отозвался класс.
— Не имела права выгонять его!
— Пеструха всегда злобится…
Аласов поднял глаза и увидал за партой у окна личико Лиры Пестряковой. Оно было бледно, девушка судорожно перебирала косы на груди. Бедная девочка, это ведь о её матери так…
Вот тебе задачка, уважаемый классный руководитель: болезненное самолюбие паренька, отчим, неумная вспыльчивость учительницы, обострённая атмосфера в классе… А если узел распутать, пойти за ниточкой, то приведёт она не куда-либо, а к тебе, классный руководитель.
Он так и сказал вслух, не боясь уронить в глазах ребят своего учительского престижа. Классовод обязан был прежде всех обратить внимание на драму в семье Гоши Кудаисова. Однако вы, комсомольцы, тоже хороши, раз уж договорились только правду… Боялись обидеть Гошу, боялись сказать вслух, боялись, что пьяница может намять бока. Боялись всего понемножку и сидели сложа руки, благо есть оправдание. Самая прекрасная позиция для боевой молодёжной организации!
— В общем, сейчас Егору Кудаисову нужна самая скорая и самая конкретная помощь. Прямо же отсюда, с собрания, я к нему и отправлюсь. Если кто хочет со мной, доводите собрание до конца, я подожду в учительской…
— Все пойдём!
— Нет уж! — Саша Брагин снова ощутил под собой председательское кресло. — Сергей Эргисович, мы это сейчас обсудим, выделим для посещения…
— Выделяйте, — сказал Аласов. — Я жду вас… А меня уж извините, что не досижу до конца, есть дела.
Сейчас лучше всего было оставить ребят одних, дать им поговорить без учителя, со всей возможной откровенностью.
«А что же о Пестряковой ничего им не сказал?» — спросил Аласов сам себя, выходя из класса. Если «только правду» — выскажи вслух, что думаешь о её поступке! Как бы не так…
За дверью класса с новой силой забурлило. Выходит, не бессмысленно кончается это собрание, что-то стронулось с мели.
Идти с классным руководителем собрание поручило комсоргу и двум подружкам, Нине и Вере. Девушки были неразлучницами, за что в классе их прозвали «двойняшками», хотя одна была прямой противоположностью другой: Нина Габышева — тоненькая и мечтательная, а Вера, напротив, толстушка-хохотушка. И фамилия у неё подходящая — Тегюрюкова.
Они прошли деревню из конца в конец, неподалёку от колхозной электростанции остановились у дощатой халупы-времянки, одного из тех строений, что сколачивают за неделю — крышу кроют чем попало, стены для тепла засыпают опилками. Вместо ручки к двери был приколочен обрубок толстой верёвки.