Поочерёдно они нырнули в халупу. На приветствие никто не ответил. Комната без мебели, с почерневшими от копоти стенами и мутным оконцем могла бы показаться нежилой, если бы в дальнем тёмном углу не происходило нечто странное: взлетали руки, слышался детский плач и грозный мужской рык, причитала женщина. Аласов с порога кинулся туда. Плечистый мужик, пьяный, в разодранной рубахе, душил на кровати женщину. Гоша Кудаисов пытался схватить мужика за руку. В ногах дерущихся путались две маленькие девочки.
— Мать… мама, отдай… — кричал Гоша.
Женщина уже хрипела, белки глаз у неё выкатились, на губах была пена:
— Нет… не-ет… Лучше доконай… Не… Убей, убей! У-ух…
— Мама! Отдай!..
Гоша вцепился в мужика зубами, тот одним движением плеча отшвырнул его на середину комнаты. Аласов бросился к душителю, рывком развернул его на себя и что было сил ударил кулаком в заросшую рыжей щетиной морду. Детина саженного роста, раскинув руки, полетел спиной к противоположной стене. Такой удар сгоряча… Силясь понять, что произошло, он полежал с минуту, сосредоточенно глядя на разодранную рубаху, потом поднял глаза на Аласова и вдруг с неожиданной прытью вскочил на ноги, схватил широкий кухонный нож с плиты.
— А-а… В моём доме…
— Брось нож! — приказал Аласов и весь напрягся; пьяный шёл на него, пригнувшись и широко расставляя ноги.
Нина с Верой, визжа, рванулись к двери. Саша Брагин, очутившись на пути пьяного, кинулся к Аласову — не то хотел прикрыть учителя собой, не то спастись за его спиной.
— Брось нож! — крикнул Аласов ещё раз. И тут же, сделав обманное движение в сторону, ахнул пьяного в подбородок. Тот снова отлетел в сторону, нож со звоном ударился о пол.
Теперь мужик долго не поднимался, только в горле его клокотало, как в чане.
Тихо скулили девочки-сестрёнки, забившись к матери на кровать.
Аласов тяжело перевёл дух: вот чертовщина какая…
Удовлетворившись полученной взбучкой, пьяница медленно стал застёгивать пуговицы, тыльной стороной ладони стёр кровь с губы. Потом осторожно, словно желая убедиться, на месте ли, поворочал рукой свою челюсть.
— Скажи пожалуйста, — сказал разочарованно. — А ещё учителем называется…
И, шатаясь, вышел.
Молча стоял посреди комнаты Аласов. Ах, как нехорошо вышло!
— Жива? — склонился он к женщине.
Та потянула на себя одеяло.
— И без того умираю, почками мучаюсь… Задушил бы — так одним разом… — Она замолчала и, вопрошающе уставившись на Аласова, даже голову приподняла от подушки: — Погоди, ты ведь… Аласов, никак? Серёжа?
Костлявое лицо, жилы на висках, туго обтянутые кожей скулы — нет, Аласов решительно не знал этой женщины.
— А я ведь Аксю, Аксинья, дочь Седорэпэн… — женщина сомкнула чёрные свои веки, превозмогая боль. — Не узнать теперь меня… А маленькими ведь вместе на сайылыке бегали.
— Аксю, дорогая! — вырвалось у Аласова. — Как же тебя не знать? — Он положил свою ладонь на горячую руку женщины, слегка пожав её. — Здравствуй, Ксюша. Мы тебя, в ребятах, ещё Сэрбэкэ дразнили, у тебя такие волосёнки были остриженные.
— Точно, точно! — оживилась женщина. — Такие волосы были. Сколько лет прошло! Ты ещё молодой, а я уже старуха. — Глаза женщины замерцали слёзами, она прикрыла рот рукой, чтобы не дать вырваться стону. — Колет, как шилом… А я видела тебя, когда приехал, да постеснялась подойти. Вон какой важный стал — учитель… Не женат, говорят?