Он остановил мотоцикл перед кондитерской, где заказал кремовый наполеон и засахаренную слойку. Хозяин подобрал эти лакомства с любовным вниманием и передал через прилавок белую коробочку с видом человека, едва решившегося расстаться с величайшей драгоценностью. Уже с этой покупкой они сделали еще один круг, вернулись к главной магистрали, где он оставил на цепи мотоцикл, и отправились прогуляться пешком. В траве неподалеку от пешеходной дорожки Джордж отыскал два бирюзовых металлических стула, которые тут же перенес на широкий желтый уступ, откуда открывался вид на Средиземное море. Предложив один ей и непринужденно усевшись на другой, он сказал, протягивая ей сласти:
— Voila. Pour vous, mademoiselle[2].
Она взяла кусочек торта, оставив ему шоколадный наполеон. Тонкие засахаренные пластиночки нежно таяли во рту.
— Le petit gateau est tres deliceux…[3] — неуверенно откликнулась она на тот же лад и тут же спросила: — Как мой французский?
— Нормально, — отозвался он. — Единственное, что тебе нужно, это пройти краткий курс уверенности.
Его шутливый ответ соответствовал всей легкой, беззаботной атмосфере этого вечера: завораживающему ритму моря и света, оживленному гулу проходящего транспорта, забавным историям, которые Джордж рассказывал о своих путешествиях. Его беспечная непосредственность подталкивала к ответной откровенности.
Поскольку он выказал немалый интерес к местам, где довелось побывать ей, Диди ответила на все его вопросы об отелях, где останавливалась с родителями, о ресторанах, где ей случалось обедать и тому подобных вещах. «А почему бы и нет?» — думала она, глядя, как ветерок ерошит прядь волос, упавшую ему на глаза. Возможно, не скрой она в свое время от Тони правду о положении ее родителей, дай ему возможность свыкнуться с мыслью, что они очень богаты, он бы лучше подготовился к встрече с ее отцом и все обернулось бы иначе. Скрытность сослужила ей дурную службу, сделав еще глубже обусловленную и родительскими деньгами, и несходством жизненного опыта пропасть, пролегавшую между нею и Тони. Впрочем, об этом трудно было судить наверняка. Может быть, попытка выложить все начистоту тоже не привела бы ни к чему хорошему, но в любом случае Диди твердо решила больше не вести себя подобным образом. Слишком уж дорого обошлось ей притворство.
Она не станет скрывать от Джорджа ни общественное положение своей семьи, ни свой образ жизни. Нет смысла отделять себя от собственного прошлого. Теперь ей казалось, будто это все равно что перерезать пуповину, связывающую ее с родительским чревом.
Пусть лучше он узнает побольше и о ней, и ее отце с матерью. И незачем скрывать их воззрения, их систему ценностей, их претензии на исключительность. Джорджу придется объективно оценить услышанное, попытаться самому уяснить для себя ее внутренний мир и ее социальный статус. Точно так же, как и она должна будет попытаться дать верную оценку его личности.
Было уже далеко за полночь, когда Джордж лихо подрулил на мотоцикле к парковочной площадке «Карлтона». Консьерж в белой куртке и брюках тут же сбежал вниз по ступенькам.
— Нет! Нет! — восклицал он и, не будучи уверен, что его английский понятен, для пущей убедительности водил из стороны в сторону указательным пальцем и мотал головой так яростно, словно появление мотоцикла на стоянке явилось для него личным оскорблением. — Будь вы знаменитой кинозвездой… — Диди приметила, что в глазах Джорджа вспыхнул огонек надежды на положительное решение, но консьерж непреклонно закончил… — даже тогда — нет! Может быть, мсье позволит швейцару отогнать его… машину и поставить позади отеля?
Швейцар, о котором шла речь, находился здесь же. По-английски он, видимо, не знал ни слова, но кривился и жестикулировал столь выразительно, что вполне мог считать себя полноправным участником разговора.
Джордж с готовностью отдал швейцару ключи от вызвавшего такое возмущение мотоцикла и как ни в чем не бывало поднялся следом за Диди по трем мраморным ступеням, прошел между колоннами атриума к вращающейся двери и вступил в наполненное теплым и влажным воздухом фойе. Он был одет в розовую трикотажную рубашку с короткими рукавами и плотные хлопчатобумажные брюки — совсем не так, как одевались постояльцы отелей такого класса. Но хотя все служащие от консьержей, клерков, ведущих регистрацию, и ночных портье до носильщиков и мальчишек-рассыльных провожали его презрительными взглядами, он проследовал мимо них к лифту с невозмутимым видом человека, привыкшего проводить здесь каждое лето.