Феликс улыбнулся:
— Ты ее любишь, Габи, а?
— Она очень классная, — повторил я. Жаль только, отца не удается в этом убедить — то ли из-за внешней красоты, то ли из-за Зоары…
— Только недостаточно красивая для господина нашего отца, — проговорил Феликс задумчиво, а я вспомнил, как Габи напевала: «Мне стать суждено было Бриджит Грозою Сердец, но физиономию как у оладьи дал мне в наследство отец». И вдруг подумал, что, если бы Габи сдалась в плен своей внешности, она стала бы сварливой, скучной и всем недовольной теткой — а она, наоборот, остроязыкая, веселая и очень любит жизнь. И что Габи такая не потому, что так воспитана или унаследовала характер от родителей, а потому что душа ее сама решила сопротивляться той форме, в какую ее заключили. Вот почему Габи такая странная и непредсказуемая и как же тяжела эта ее ежедневная война против самой себя, которую она ведет в одиночку, — это я тоже понял вот только сейчас.
— А скажи мне, почему она решила побросать полицию? — спросил Феликс в тишине.
— Ну, потому что ей надоело каждый день подписывать отчеты о трупах, убийствах и прочих пакостях.
Она тогда еще добавила: «А больше всего мне надоело каждое утро видеть кислую рожу твоего папочки», но об этом я Феликсу не рассказал. Ни разу отец не сказал ей ни слова благодарности, зато беситься, если она пропадала хотя бы на день, — это он умел.
«А я-то, дура, считала, что он так неуклюже показывает, как во мне нуждается», — каждую неделю вздыхала Габи, рассказывая мне об этом.
— Она от него почти совсем ушла, — объяснил я Феликсу, — но потом подумала и решила остаться еще ненадолго.
«Отец твой был так убит горем, что я просто не смогла его бросить». Мы обсуждали это тысячу раз: и за чашкой горячего шоколада после фильма, и просто на кухне, когда оставались одни. «С каждым днем синяки под глазами у него все росли и росли, можешь себе представить? И конечно же ни с кем он своей болью не делился, гордость идиотская не позволяла!»
И она наклонялась ко мне, и щурилась, и говорила леденящим кровь шепотом: «Горе из него прямо сочилось, капало на каждого, кто оказывался поблизости, он был ходячий символ трагедии, я тебе так скажу!»
— А однажды Габи увидела, как отец пеленает меня на своем рабочем столе. — Я улыбнулся, представив отца с пеленками.
«Когда я увидала, как он по всему кабинету разыскивает твою пустышку, которую сам же засунул в кобуру, — на этом месте глаза Габи затуманивались, а голос становился глубоким и хриплым, — когда я увидала, какой он безутешный и потерянный, точь-в-точь как младенец, который орал у него на руках, — тут-то я и поняла, что люблю его все эти годы, хоть и сама об этом не знала. И что я — та женщина, которая вернет его страдальческим губам улыбку».
На этом месте мы примолкали из уважения к чужому горю. Вообще-то я любил, когда Габи рассказывала эту историю.
«Видно, я пересмотрела фильмов про то, как вдовец женится на няньке своего ребенка», — мрачно добавляла Габи.
— Отец не разрешил мне называть ее мамой. — Тем временем мы с Феликсом припарковали зеленый «жук» на площадке недалеко от берега и ступили на горячий песок. От запаха моря, от его вида на меня сразу же напала болтливость. Море всегда по-особому на меня влияло.
— Она объяснила, что она мне не мать, а просто Габи, и мы оба — отец и я — будем с ней дружить. В детстве я не понимал разницы.
Габи все время была со мной и только на ночь уходила в свою маленькую квартирку. Иногда, когда отец был на службе, я ночевал у нее. Перед сном она читала мне свои любимые детские книжки. Она выбирала мне няню и детский сад, ходила на родительские собрания, водила меня в поликлинику на уколы и прививки (мой героический отец не выдержал и одного раза), записывала в особую тетрадку все мои достижения и высказывания начиная с годовалого возраста, она убеждала отца повысить меня в звании, хоть он и считал, что я этого не заслужил, и благодаря ей я дослужился до младшего сержанта, она… она… Она всегда была со мной заодно.
Когда госпожа Маркус, классная руководительница, выгоняла меня из школы раз и навсегда — случалось это примерно раз в месяц, — Габи летела в учительскую просить о помиловании и повторяла там неизменную церемонию: брала меня за плечи и громовым голосом умоляла дать еще один шанс такому чудесному ребенку. Госпожа Маркус усмехалась и говорила, что исключение на неделю пойдет только на пользу этому ребенку, беззаконному, как соломинка пред ветром[11], — в те времена учителя еще выдумывали оскорбления с умом, не то что нынче — и что, возможно, ребенку с такими отклонениями нужно другое окружение. Можете быть уверены, этого Габи не оставила без ответа: «То, что вы считаете отклонениями, на мой взгляд — творческие наклонности!» Выпрямлялась и раздувалась, как кобра: «Не каждый ребенок умещается в те квадратные рамки, которые диктует школа. Да, сударыня, встречаются люди круглые, попадаются треугольные или в форме восьмерки, а бывают… — Тут Габи понизила голос, высоко вскинула одну руку, как актриса Лола Чиперола в пьесе „Кукольный дом“[12], и произнесла леденящим кровь голосом: —…Дети-зигзаги!»