И как же я удивился тридцать лет спустя, когда снова увидел эту трагическую сцену, до тех пор совершенно забытую, в одном из лондонских кинотеатров, невероятным образом даже в почти таких же костюмах. Клаус Кински, чьи соломенно-желтые, будто наэлектризованные волосы стоят торчком, смотрит из задних рядов партера Амазонского театра в Манаусе на сцену, где происходящая в XVI веке среди испанских грандов и горных разбойников история пересекается с последней из их многочисленных революций. Закутанный в черный плащ Сильва протягивает кинжал одетому в просторную блузу Эрнани, которого играет Карузо, Эрнани вонзает кинжал себе в грудь, еще раз героически взбирается на самую вершину певческих регионов, после чего падает к ногам безутешной Эльвиры, сиречь Сары Бернар, которая незадолго до того с беспримерной ловкостью лунатика спустилась на своей деревянной ноге по каменной крепостной лестнице.
Набеленная, одетая в слегка заношенное серо-голубое гипюровое платье, она выглядела точь-в-точь как Белла Унзинн на подмостках «Быка», да и Карузо (Фицкарральдо думает, что в последнюю минуту жизни тот указал именно на него) в своей разбойничьей шляпе, с закрученными усами и в пурпурных колготках здорово походил на мебельщика Гшвендтнера, каким я его запомнил.
Заключительные сцены фильма «Фицкарральдо» тоже имеют для меня особое значение, так как связаны с особыми моментами жизни. Неимоверными усилиями в девственном лесу пробили просеку и с помощью примитивных лебедок перетащили пароход через горный кряж, разделяющий две реки, и теперь, когда безрассудный план почти что осуществлен, пароход снова спокойно покачивается на воде. Однако в ночь праздника индейцы хиваро, задумавшие другое путешествие, рубят канаты, и вот уж пароход плывет вниз по течению, без руля и без ветрил, на скальные обрывы Понго-де-Муэртас. Фицкарральдо и его голландец-капитан ждут неминуемого крушения, тогда как хиваро, собравшиеся на палубе, молча глядят вперед, уверенные, что теперь уж недалеко до желанного счастливого края.
В самом деле, корабль чудом проходит через смертельные пороги. Слегка побитый и завалившийся на один борт, но с элегантностью примадонны, он по большой дуге выплывает из мрачных джунглей на залитую слепящим светом широкую реку. Час спасения, как вдруг – новое чудо! – приходит весть, что итальянская труппа поставила в Манаусе оперу Беллини, и вот уже актеры на нескольких лодках плывут по реке, поднимаются на борт, принимаются играть и петь. За островерхими пуританскими шляпами высится картонная кулиса гор, о которых либретто утверждает, будто они находятся в районе Саутгемптона. Толстощекие индейцы трубят в охотничий рог – ангелы лучше не сумеют! – а Родольфо и безумная Эльвира (благодаря счастливому повороту событий она вновь в здравом уме) объединяют свои голоса в дуэте, который в чистом блаженстве упраздняет разделенность тел и завершается словами benedici a tanto amore[90]. Корабль дураков меж тем скользит по серебряной реке. Вот так, стало быть, мечта Фицкарральдо об опере средь девственного леса все же сбылась. Сам он стоит, прислонясь к красному театральному креслу, курит огромную сигару, слушает чудесную музыку и чувствует на лбу легкий попутный ветер.
Впервые я столкнулся с «Пуританами» в двадцать два года в доме коллеги, восторженного поклонника Беллини, на Фэрфилд-авеню в Манчестере, неподалеку от Палатайн-роуд, где в 1908 году жил молодой студент-инженер Людвиг Витгенштейн. День выдался погожий, как и другой, когда я двадцать с лишним лет спустя, закончив затянувшуюся работу на тему пыток, с сильнейшей головной болью сидел у себя в саду и через открытое окно второй раз слушал эту оперу, ее транслировали из Брегенца. До сих пор помню, как обезболивающие мало-помалу начали действовать и музыка Беллини, смешавшаяся с анальгетическим эффектом, показалась мне благодатью и блаженством. А то, что вдобавок она сквозь летний голубой эфир прилетела из Брегенца, просто не укладывалось в голове, ведь в моей памяти Брегенцкий фестиваль был неразрывно связан с зингшпилем «Царь и плотник», который из года в год давали на озерной сцене.
Брегенцкий фестиваль и пляска в деревянных башмаках – насколько хватает памяти, для меня это было одно и то же. Если уж автобусом Альпенфогеля ехали из З. в Брегенц, то затем, чтобы посмотреть пляску в деревянных башмаках. В свое время вкупе с кой-какими произведениями композитора Флотова и знаменитой арией из «Евангелиста» она всенепременно входила в программу ежевоскресных концертов по заявкам Баварского радио, которые после детской передачи регулярно слушали и у нас дома. Разве что донские казаки и «Солдат на волжском берегу» могли посоперничать да хор пленных рабов из «Набукко».