Когда Александр устраивал Пауля в один из пансионов с табльдотом, служащий спросил:
— Ваш aide de camp [50]?
Александр, смущенный переменами в их социальном положении, немедленно уточнил:
— Мистер Крейснор — блестящий молодой писатель.
Но Пауль отмахнулся от такого объяснения и вставил:
— Блестящий и совершенно не печатающийся.
— Идиот, — пробормотал Александр, когда служащий отошел, но Пауль не выглядел смущенным.
— Мой дорогой Александр, — сказал он, — я не возражаю, что меня приняли за вашего aide de camp. Я могу возражать против слова "подручный", но aide de camp представляется мне прекрасной ему заменой.
По молчаливому согласию они избегали места, которые часто посещали до отъезда Александра в Голливуд.
— Мы хорошо проводили время вместе, — сказал однажды Александр, мысленно возвращаясь в те времена, когда Пауль показывал ему достопримечательности.
— Да, — сказал Пауль, — хотя я не знаю, как мы обходились тогда без цыплят по-крестьянски. Это означает, что человек может выдержать все.
Александр улыбнулся слегка застенчиво. Замечания Пауля всегда были сдобрены хорошим юмором, но тем не менее Александр немного обижался, чувствуя себя виноватым перед Паулем за свой успех, или принимал такие шуточки, потому что они, во всяком случае, преуменьшали его успех. Он открыл для себя, что лучше всего предварять его насмешки и отпускать шуточки первым. Обращаясь к официанту, Александр говорил, подбрасывая тему для шуток:
— О, опять цыплята по-крестьянски, только не это!
И оба они хохотали, приводя в полное недоумение всякого, кто не был посвящен в маленькие секреты их шуток.
В отеле "Уолдорф-Астория" у Александра был номер с анфиладой комнат, а Пауль занимал примыкающую к нему комнату с гостиной. На шутки Пауль был неистощим. Так, он заказал на завтрак "пылающую рыбу", и потом долго жаловался Александру, что вот Александр притащил его в такой задрипанный отель, где целых полчаса они не могут приготовить простенький завтрак — кофе и "пылающую рыбу". А однажды, когда Пауль попытался привести к себе явную проститутку, ему вежливо объяснили, что леди не разрешается находиться в комнате у джентльмена после десяти часов вечера, несмотря на то что джентльмен снимает комнату с гостиной. Тогда Пауль настоял, чтобы Александр спустился вниз, в вестибюль, и громко жаловался ему, что в этом вшивом отеле ему не позволяют привести к себе в комнату собственную маму, как будто он собирается переспать с собственной мамой!
После слезливого прощания с проституткой он всхлипывал:
— Прощай мама! Помолись за меня, мама!
Он мгновенно предотвратил гнев Александра, принеся ему искренние, глубокие извинения.
— Я был пьян, — объяснял он униженно, — в другое время я не посмел бы и думать о таком безобразии, чтобы привести проститутку в "Уолдорф-Асторию". Я знаю, — говорил он, — если я повторю что-нибудь подобное, я лишусь своего места и вы решите взять себе другого aide de camp.
— Пауль, ох, кончай дурить. Я устал.
— Всю жизнь, — продолжал Пауль, — я мечтал быть aide de camp Александра Сондорфа, а теперь, когда я достиг этого, я все разрушил. Разрушил из-за собственной глупости и неотесанности. Это спиртное… спиртное виновато!
Александр уложил его в кровать и в ответ на сердечное "Прости меня, мама!" только довольно, добродушно усмехнулся. Он и в самом деле, не мог даже рассердиться на Пауля.
— Простите, Александр, — сказал Пауль, когда свет был уже погашен.
— Ох, что за дьявол! — проворчал Александр, направляясь в собственную комнату.
Финансовым домом Кейб, Линдер и К° официально управлял человек по имени Стаффорд Димс, но Александр знал, что все главные решения принимал по-прежнему старина Генри Кейб. Кейб пытался уклониться от свидания с Александром, сказав, что в его преклонном возрасте — а ему шел восьмой десяток — он не может заниматься делами компании изо дня в день. Но Александр сыграл на хорошо известной любви старика к интригам и послал ему записку, в которой говорилось, что он хочет обсудить с Кейбом кое-что конфиденциально, а если он побеседует с Стаффордом Димсом, тот немедленно передаст об этом Хесслену. Такой ход Александра произвел желаемый эффект, и Кейб пригласил его прийти.
За две недели до их встречи Александр вместе с журналистом, занимавшимся финансовой информацией, — другом одного из знакомых Пауля — истратил кучу времени на то, чтобы разузнать как можно больше о Кейбе.
Кейб был одним из великих мастеров по созданию гигантских индустриальных объединений. Собрав дюжину или больше компаний, действующих в одной отрасли производства, и слив их финансы, он неизбежно начинал управлять ими. Надо было сделать это объединение достаточно сильным, чтобы поглотить более мелких конкурентов, которые пробовали сопротивляться, или, наоборот, усилить их, чтобы слить в новое объединение.
Иногда второе объединение, образованное в пику первому, финансировалось инвестиционными и страховыми компаниями, а также коммерческими банками, которые находились под контролем Кейба. Кейб никогда не занимался шахтами, строительством железных дорог, нефтедобывающей и автомобильной промышленностью или производством кинофильмов, но, поскольку эти компании возникали и им нужны были деньги для расширения, Кейб предоставлял им капитал, и делал это тогда, когда считал это целесообразным, так что в конце концов приобретал контроль и над этими компаниями.
Глава семнадцатая
Генри Кейб жил в пятнадцатикомнатной квартире, расположенной на самом верхнем этаже высотного здания на Парк-авеню. У него был отдельный вход и холл на первом этаже, где привратник и частный детектив, которые были всегда на страже, внимательно рассматривали посетителей, дабы удостовериться, что их ждут, и только тогда открывали им дверь лифта.
Какой бы привратник ни дежурил, один из секретарей Кейба всегда снабжал его списком приглашенных. Никого из тех, кто не был включен в список, в лифт не пускали. Когда Александр прибыл и назвал свое имя, ему немедленно открыли дверь лифта. Лифт был такого размера, что там могли поместиться пятнадцать человек одновременно. Внутри он был обставлен, как салон — с Французскими креслами, диванами, коврами, антикварными зеркалами, и освещался хрустальной люстрой. Лифт остановился на последнем этаже, и тут же из квартиры вышел дворецкий, открыл дверь лифта, затем взял у Александра шляпу и пальто и положил их в холле на один из двух сундуков пятнадцатого века, которые стояли в небольшом углублении. Между этими антикварными сундуками возвышалась статуя греческого бога Вакха, державшего бокал и виноградные гроздья.
Александр последовал за дворецким, пересек мраморный холл, не замечая ничего вокруг. Он видел лишь небо сквозь окна, расположенные вдоль стены, и испытал почти физическое ощущение большой высоты. Казалось, даже воздух здесь был разрежен. Его без проволочки провели прямо в кабинет Генри Кейба, и дворецкий объявил, как-то нежно мурлыкая: "Мистер Сондорф" — и тихо закрыл за ним дверь.
Кейб, в одних носках, стоял за высокой узкой конторкой. Он кончал что-то писать, целиком погруженный в эту работу. Когда вошел Александр, он сделал гримасу, а потом улыбнулся и поднял на него глаза.
— Сондорф, это вы тот парень, который домогался увидеть меня? Ну, и чем вы занимаетесь?
— Я руковожу студией Хесслена в Голливуде.
Голос старика был удивительно сильным: было странно, что он исходил из этого худого хрупкого тела с почти женским лицом. У Кейба были тонкие поджатые губы, маленький изящный нос, белоснежные волосы, подстриженные коротко, под ежик, они лежали на его голове подобно прекрасному ковру; глаза голубые, пронзительные, а кожа мертвенно-бледная. В комнате стояла ужасная жара, как в оранжерее, и у Александра было такое впечатление, что Кейб был одним из тех редкостных растений, которые сразу вянут, как только соприкоснутся со свежим уличным воздухом. Но это впечатление было обманчиво. Кейб смахнул какие-то бумаги с конторки на пол, где уже валялись телеграфные ленты с биржевыми новостями, смятые бумаги, как где-нибудь в редакции газеты. Выбросив бумаги, он решительно пересек свой кабинет, сел на маленький диванчик и стал надевать ботинки. Судя по тому, как он их надевал, Кэйб был довольно энергичен. Единственным звуком, проникавшим в комнату, было стрекотание пишущей машинки, извергающей один за другим листы, на которых давались сведения о том, каков курс ценных бумаг на фондовой бирже.