Его способности обнадеживающе заурядны…"
Александр сделал паузу.
— Ну, пропустим о моих способностях, — сказал он. — Как утверждает Рейли, они обнадеживающе заурядны. Прочитаем теперь это: "Более того, он знает, о чем с кем говорить. В обширном интервью, которое он дал корреспонденту "Нью-Рипаблик", Александр Сондорф чувствительно и даже интеллигентно разглагольствует об искусстве кинематографии и не упоминает о деньгах. Но если вы возьмете "Варьете", вы обнаружите его точку зрения, также выраженную с чувством, на то, как можно увеличить кассовые сборы от фильмов, и не найдете упоминания об искусстве. И там и там, он производит впечатление знающего человека, и он так же свободно рассуждает: в первом интервью, цитируя слова Э.М. Форстера [51]о романе, во втором — ссылаясь на кассовые сборы, он обращается к десяти заповедям. Самое ужасающее в Сондорфе не то, что он делает то же самое, что и каждый киномагнат, а именно — деньги для себя и своих пайщиков, а то, что он успешно вводит в заблуждение некоторых людей, преподнося себя новатором в области культуры и уверяя, что он создает в Голливуде новую атмосферу. Если эта немощная юность является единственным хранилищем надежд нашей культуры в области механизированных искусств, тогда перспектива весьма мрачная".
Александр положил статью и поднял глаза.
— Ну, Пит? Эту статью вы предлагаете игнорировать?
— Как я сказал, Рейли только левый агитатор.
— Не хотите ли вы сказать, что эта статья оправданна? Что это честный, правдивый комментарий?
— Оправданна? — неуверенно повторил Пит Фентон.
— Это не честный вопрос, — вставил Пауль. — Он работает на вас. Неужели вы думаете, что он скажет вам, что статья оправданна?
— А что вы думаете, Пауль?
— Я думаю, что он сделал несколько ценных замечаний.
— Ценных замечаний?! — взорвался Пит Фентон. — Господи!
— Каких, Пауль?
— Относительно анонса на фасаде кинотеатра.
— Угу. Еще что?
— Изменение концовки.
— Есть ли в статье что-нибудь, что вы считаете нечестным?
— Возможно, он не знает всех обстоятельств в деле со Стаупитцем, и тон всего этого… ну, недружелюбный. Он берет частный случай и подгоняет факты под этот случай. Вы можете взять эти же факты и сделать из них совсем другой вывод. Это зависит от того, кому вы симпатизируете.
— От начала до конца, — сказал Пит Фентон, — эта статья — скопище искажений и неверных истолкований. Это пятно на вашей личной репутации. Это издевательство над вашим вкладом… Это клевета. Мы можем подать в суд…
— Мы не собираемся подавать в суд, — сказал Александр.
— Вы можете внести его в черный список, это хочет сделать Вилли. Рейли — писатель, и он никогда не сможет продать свои произведения в Голливуд. Так надо поступать с этими сволочами.
— Что мы собираемся сделать, — сказал Александр, — это пригласить его сюда в гости.
— Этого подонка? Вы хотите пригласить сюда этого подонка?
— Слушайте внимательно, — перебил его Александр, когда на нас нападает человек масштаба Стефана Рейли, мы должны сделать выводы. Он прав насчет анонса и он прав насчет способа, каким ваши мальчики из рекламы обходятся со словами вроде "гений". Вся его статья основана на том, что люди столкнулись с завышенными притязаниями с моей стороны. Это моя ошибка. Я должен был это прекратить. Он ошибается по поводу концовки "Жизни богача на широкую ногу", и он заблуждается относительно Стаупитца, не прав он еще в одном-двух пунктах, но это его законная точка зрения, и когда на нас нападает такой человек, мы должны принять его замечания, мы не можем не обратить на них внимания. Я не хочу, чтобы вы прятали от меня такие вещи, Пит. Я хочу знать, кто нас атакует и почему, и когда нападки исходят от влиятельных газетчиков и писателей, я не хочу вносить их в черный список, или разоблачать, или делать что-нибудь вроде этого. Напротив, я хочу предоставить им все возможности подробно узнать, как мы работаем, и что мы делаем, и в чем наши трудности, и чего мы пытаемся добиться. И если после того, как они все увидят сами, они все же нападут на нас, — это их право. Вам же надо проследить, чтобы слова вроде "гений" и "Чудо-Мальчик" не применялись ко мне ни в одном материале, выходящем из этой студии. Я считаю, хорошо бы выпустить статью, разъясняющую обязанности шефа студии, так, чтобы люди поняли, почему мое имя помещено в верхней части афиши.
Когда Пит ушел, Александр обернулся к Паулю:
— Будь я проклят, единственно, кто задел меня такими нападками, это Стефан Рейли. Это больно потому, что я много лет восхищался им; вы знаете, обидно, что он ничего не понял из того, что я пытаюсь сделать.
— Вы серьезно решили пригласить его сюда?
— Вполне серьезно.
— Думаете, он приедет?
— Может быть, нет, но я написал ему, что с уважением отнесся к его критике и считаю, что было бы ценно, если бы человек его положения приехал узнать все из первых рук и посмотрел, что происходит в Голливуде, а затем написать, без каких-либо ограничений обо всем, что он увидит.
— Такое письмо вроде бы намекает, что Рейли не точно знал, о чем он говорил в статье.
— Я постарался избавить его от подобного намека. Если хотите, можете прочитать письмо.
Александр позвонил мисс Пирс и попросил ее принести копию письма к Рейли. Когда Пауль прочитал его, то сказал:
— Да, хорошее письмо.
Почти через неделю от Стефана Рейли пришел ответ:
"Уважаемый м-р Сондорф! Как и ожидалось, Ваше письмо заинтриговало меня. Когда кто-то выступает с нападками, как это сделал я, и получает любезный и обоснованный ответ, он склонен думать, что хватил чуть лишку, по крайней мере, я. Получив Ваше письмо, я очень тщательно проверил каждое слово, которое написал о Вас, подозревая, что, может быть, я был не прав. Хочу сказать, что после длительных раздумий я пришел к заключению, что в моей статье все было обоснованно и вызвано вами. Заинтриговало и забеспокоило меня то, что после всех моих нападок вы захотели пригласить меня в Голливуд и предоставить мне свободу ознакомиться на месте со всей вашей деятельностью и написать об этом все, что я хочу. Такие приглашения нельзя отклонять. Вы должны были понимать это, когда его делали. Хорошо! Я принимаю! Но, по очевидным соображениям, не хочу приехать в студию в качестве гостя. Я надеюсь, что условия, на которых я принимаю ваше приглашение, не будут ложно поняты. В мое время газетчики сознавали, что, если вы с ними выпиваете, это вовсе не означает, что вы стали кровными братьями (а если они этого не осознавали, если они не отдавали себе в этом отчета, это было совсем плохо). В наши же дни я считаю, что должен специально это оговорить".
Стефан Рейли был высоким человеком с копной вьющихся седых волос. Он постоянно сутулился, так как все время приходилось наклонять голову, чтобы не стукнуться о притолоку. Его лицо было испещрено морщинками, как географическая карта, и эти морщинки придавали вес всем его выражениям, будто даже улыбка появлялась после длительных размышлений и борьбы. В отличие от его писаний, его поведение было не напористым, а почти застенчивым. Когда он выдвигал идеи, он делал это всегда в очень условной форме. Он был хорошим слушателем, в первые двадцать минут их встречи он дал Александру возможность высказать почти все, однако вежливо, но твердо отказался вести беседу о нем самом. Он сидел, слушал внимательно, часто меняя положение, сгибая и разгибая длинные ноги, перенося вес с одного локтя на другой. Когда Александр напомнил ему, о чем он писал в статье в "Нью-Рипаблик" несколько лет тому назад, он дал Александру закончить мысль, а потом сказал: