— Знамо, матушка, сором, — отвечала машинально Родимица, которую больше занимала болезнь дочери, чем волнения Софьи.
— Ну бежал из голанской земли не солоно хлебавши, — закончила свой рассказ царевна.
— Куда же бежал, матушка?
— А в аглицкую землю, за другое море: и там набедил.
— Что так?
— Указал своим молодцам мертвечину жрать, мертвых людей есть.
— Что ты, матушка-царевна! Страх какой.
— Что ж мудреного! От пьянства человек взбесился.[12]
— Ну, и как же матушка?
— Знамо, прогнали чадушку и из аглицкой земли.
— Куда ж потом?
— Убег в цесарскую землю, да там и след его простыл.
— Как так?
— А нечистый его ведает: либо в немецкую веру перешел, либо от винища подох, а уж на Москве ему не бывать царем. Да и стрельцы не хотят его.
— Что стрельцы, матушка! — возразила Родимица. — Их песенка спета.
— Как спета! — горячилась Софья.
— Да где они, матушка? На Москве их только след остался, стрельчихи да махоньки стрельчата, а сами стрельцы, слышь, в Азове да в Таган-роге на земляных работах, а достальные у нас, в гетманщине.
— Ты, я вижу, Федорушка, стара стала, плохо видишь, — самодовольно заметила Софья.
— И точно, матушка, стара я стала, — вздохнула Родимица, — оттого и на покой прошусь.
— Сгоди малость, дам покой, — задумчиво сказала царевна, — постели мне постель в последний раз, когда царицей буду да и из-под венца пойду, тогда иди на все четыре стороны.
Родимица недоверчиво покачала головою.
— Ты не веришь? — задорно спросила Софья.
— Изверилась, — был ответ, — а было время и я верила.
— Так знай же, стрельцы идут к Москве.
— Что ж толку?
— Как что толку?
— Их потешные не пустят.
— Не говори, Федора: без своего сокола и потешные, что куры мокрые, стрельцы их голыми руками заберут.
Родимица продолжала качать головою.
— Что качаешь? — не вытерпела Софья.
— Не верю.
— Ах ты Фома неверный!
— Не поверю, матушка, пока не увижу.
— Ин слушай же! — разгорячилась Софья. — Ты говоришь, что стрельцы под Азовом стоят?
— Под Азовом.
— Ан нет! Слушай-ка: сейчас сестра Марфа присылала певчего к моей постельнице, к Вере Васютинской…
— Это Демушку-певчего? — перебила ее Родимица.
— Демушку, а что?
— Ох, матушка, наживем мы беды с этим Демушкой.
— Что так?
— Верка-то…
— Васютинская?
— Она самая… О-ох!
— А что, Федорушка?
— Али не заметила?
— Не заметила ничего… Что такое?
— Да пузо-то у ней на нос лезет.
— Как пузо?
— Да чижала.
— Что ты!
— Верно слово, беременная, почти на сносех.[13]*
— Ах, матушки! — удивилась Софья. — От кого же?
— Да все от Демушки… Я давно замечала… А нехорошо, ежеле девка в монастыре обродится: на тебя, матушка, покор будет, твоя постельница.
Софья задумалась.
— Хорошо, я разберу это дело, — сказала она, помолчав, — ишь ты, хохлуша! А какая, кажись, скромница.
— Что делать, матушка! Дело молодое…
— Правда, Федорушка… Так сестра Марфа и велела ноне сказать Верке через Демку: у нас-де наверху позамялось: хотели было бояре, из наших, маленького царевича удушить, чтоб совсем извести нарышкинское семя, только его подменили, а его платье на другого робенка надели, да царица узнала, что это не царевич, и сыскала царевича в другой горнице, так бояре-де царицу по щекам били. А об царе сказывали, неведомо жив, неведомо мертв, а вернее того, что его не стало, так надо-де о царстве промышлять, и для того-де по стрельцов указ послан, чтоб шли меня на державство ставить.
Родимица сосредоточенно молчала, как бы к чему-то прислушиваясь.
— Так вот каки вести, Федорушка, — закончила Софья.
— Дай-то Бог, — вздохнула старая постельница, — только, может, это одни разговоры.
— Где разговоры! Стрельцы уж у Воскресенского: не нонче завтра к Москве будут. Так-то, Федорушка! Тогда вот я и отпущу тебя, когда ты нам свадебную постельку постелешь…
— Ох, матушка! Уж свадебную!
— А то как же? Ты скажешь, я стара? Правда, не молоденькая девчонка: поди, и все сорок наберется… Так что за беда! Не одним молоденьким венцы златые куются.
— Оно так, матушка, какая еще твоя старость!.. Вон я, старая да окаянная, и то у своей дочери родной жениха отбила… О-ох, горе мое!
— А что Сумбулов? — спросила ее царевна.
12
Так россияне того милого времени понимали занятия царя анатомией. В истории Петра записано, что «в Лейдене, в анатомическом театре знаменитого Боергава, заметив отвращение своих русских спутников к трупам, царь заставил их зубами разрывать мускулы трупа». Хорош прием. —
13
Исторический факт: после этого царь не велел пускать в Новодевичий монастырь певчих. —