— Где твой лазутчик, Доик? — ревел царь, замахиваясь куда ком и хватая идумея за бороду. — Он не мог отличить Добида от какого-нибудь рамафаимского дурака? Он же болтал, что видел рыжего щенка с Шомуэлом!
— Он отлычил рыжего, — отворачиваясь от страшного царского кулака, говорил Доик. — Он снова мэне шказал: там Добид. И старык был с ным, проклятый жрэц.
— Бараны и ослы! Вам надо пастись на лугу, а не ходить в походы. Раз не под силу исполнить приказ царя, убирайтесь. Завтра я сам пойду ловить своего врага. А вас в следующий раз я повешу за такую службу. — Царь плюнул на иссушенную зноем землю и зарычал от неутолённой жажды мщения. — Доик, чтобы собрал завтра две сотни лучших бойцов. Я пойду с ними в Рамафаим.
На другой день, сопровождаемый копейщиками, с дядей Ниром, Бецером и лекарем Гистом Саул подъехал в колеснице к внешнему колодцу у стены города. Место это служило источником чистой воды для горожан.
Трое из ехавших в колеснице невольно вспомнили раннее весеннее утро, когда в поисках пропавших ослиц Саул с Бецером и приставшим к ним Гистом остановились здесь, чтобы узнать о великом прозорливце. И тогда стайка резвых девушек с кувшинами показала им, где его найти. Возле колодца и сейчас находились люди, пришедшие за водой, — женщины, слуги, молодёжь из предместья.
Распахнутые настежь ворота Рамафаима принимали вереницы богомольцев. Люди несли хлебы и мехи с вином, ягнят и козлят.
Тащили упирающихся баранов к главному алтарю в Набате. Там происходило праздничное жертвоприношение, там пророчествовали десятки своих и пришлых пророков. Именно в Набатее Рамафаимовой можно было увидеть служение первосвященника и услышать его пророчество.
Лицо Саула внезапно покрылось пятнами, глаза вперились в пустое пространство со страстью, ужасом и мольбой.
— Туда, — сказал царь, указывая возничему, — скорее.
В Набатее шло пророчество: восклицали косматые старики, молотя в бубны, плясали и пели сотни людей, падали на землю и бились в судорогах припадочные. Высоко на горе, рядом с алтарём, красным от крови жертвенных животных, пророчествовал Шомуэл. Его голос раскатисто доносился до близких улиц, и богомольцы, давя друг друга, старались оказаться ближе к чудодейственному старцу, к великому прозорливцу.
Толпы метались по прилегавшим улицам. Безостановочно кланялись, протягивая руки к алтарю, молебщики из всех колен Эшраэлевых со своими жёнами и дочерьми, разодетыми и накрашенными, бренчавшими золотом и медью браслетов; тут же подвывали дикарскими голосами приобщённые к вере, обрезанные мохабиты, аммонеи, аморреи и идумеи с курчавыми патлами, заплетёнными в косы, с кольцами в носу и ушах; тут глазели, ахая и болтая между собой, иноземцы из Тира, Сидона и Гебала, из древнейшего сирийского города Дамашки[61], из Митанни, даже из проставленной столицы Баб-Иллу, что находится в межречье Эпрато и Хидеккеля...
Вдруг всё это остро пахнущее, орущее, галдящее, беспокойно толкущееся месиво народного торжества шарахнулось в стороны, полезло на обрушенные ступени, на корявые суки теребинтов и тутовых деревьев, на плоские крыши низких домиков. Залаяли злобные собаки, зарыдали, икая, ослы, взревели верблюды с вьюками и всадниками на горбах...
«Царь, царь... — неслось всюду между людьми; выкатились белки чёрных глаз, взмахнули смуглые чумазые руки, сверкали оскаленные белые зубы хебраев... — Царь, царь Саул приехал к великому прозорливцу... Они враждуют... Что же будет! Что будет! О, Ягбе, Эль-Эльон, Баал-Беррит... О, Адонай! О Эль-Шаддаи!!!»
Двести отборных воинов Саула уже шатались, будто упившиеся крепким вином... Не могло вынести сердце человека зона божьего в пророчествах... Дух божий нисходил на них... А в некоторых, может быть, вселялся злой дух тёмных богов, изуверских, кровожадных, исступлённых и страшных...
Гист проклинал себя, что не уговорил Киша, Нира, Ахиноам, левита Ашбиэля, кого-нибудь ещё... удержать Саула, чтобы не ехал он в это змеиное гнездо первосвященника, владеющего чарами подчинения своему пророчеству, своему беснованию, своему торжеству... И случилось...
Саул отбросил расшитый серебром плащ и смахнул с седеющей головы белый кидар. Он бросился в середину вопящей от ужаса толпы и завыл, как волк в зимнюю ночь, зарычал, как разъярённый косматый лев, рявкнул, будто медведь, раненный острым копьём охотника...
— Господин мой и царь! — кричал Бецер, безуспешно пытавшийся остановить его. — Не делай этого, прошу тебя! Не следуй за этими обманщиками! Не пророчествуй! Не надо!
Но было поздно, потому что затмение пало на голову царя, и духовный восторг обуял его сердце. Так и не добравшись до прозорливца, Саул скакал, словно — сивый козел, с другими, потерявшими разум стариками и молодыми. Они криком своим перебивали его бестолковые грозные посулы и проклятия. Они вместе с ним плясали и пели, терзая музыкальные инструменты. Они визжали и вопили, словно стая бесстыжих обезьян, которых привозили иногда на рынки Ханаана коварно усмехавшиеся египетские торговцы.