— Но ведь они, кажется, всех не истребили? — обеспокоено спросил номарх Гиста. — Или там живут одни люди ибрим? А как же пелиштимцы?
— Нет, милостивый господин, они всех не смогли уничтожить, хотя и частично заняли Ханаан. Но там же находятся другие народы, — почтительно доложил Гист. — Самый древний в Ханаане город Ярихо[88] они захватили с помощью хитрости и подкопов под стены. А вот самый большой город Ярусалем, который эшраэлиты зовут Ершалайм, до сих пор им не принадлежит. Там живут сероглазые евуссеи. Моя мать была из этого племени. Ну а пелиштимцы воевали с ними все шесть... прошу прощения, мудрейший Хнумхотеп... все семь столетий. И вот только что разгромили войско царя Саула. Самого царя и его старшего сына убили и обезглавили. Я слышал, их головы набальзамировали, разукрасили и выставили в храме города Аскалона. Затем, когда надоест на них любоваться, кожу соскоблят, хрящи вытащат... Черепа отделают золотом или серебром. И пелиштимские князья будут пить из них по праздникам пиво.
— Забавно, забавно. — Номарх жизнерадостно потирал мясистые ладони. — А ты почему не поддерживаешь рассказы о Ханаане, Нахт?
— Я бывал там, — пожал плечами сиятельный Нахт, — но не столь часто, чтобы считать себя знатоком.
— Однако в горле у меня пересохло, — облизнув губы, неожиданно сказал номарх. — Почему нам не дают вина? Мы выпьем за осуществление наших намерений. За новое завоевание Ханаана.
Стоявший у входа мужчина в военной одежде исчез. Другой, широкоплечий, остался. Немедленно вошли две девушки в пышных париках и прозрачных платьях, не скрывавших их прелестей. Они внесли на подносах фаянсовые кувшины и четыре чаши — одну золотую, две серебряные и бронзовую. Золотую взял номарх. Серебряные достались жрецу и Нахту, бронзовая Гисту.
— Какую строгость при распределении посуды для вина соблюдает мой управляющий... — усмехнулся Рехмиу. — Вообще-то я тоже сторонник традиций. Это объединяет людей Кеме. Правильно воспитывает молодёжь, ограничивает своеволие невежд, и удерживает в рамках приличий жизнь простого народа. Н-да, это правильно. Но не до такой же степени, как в нашем случае... Так что управляющий Гур явно перестарался. А какие красивые рабыни принесли вино и чаши... Особенно та... — Номарх указал на хрупкую девушку с бледно-смугловатой, почти голубого оттенка кожей. Наливая вино в чаши господ, юная рабыня чуть сгибала шею, изящную, как стебель, и внимательно наклоняла нежное лицо с приплюснутым носиком, красным ртом и огромными чёрными глазами в длинных ресницах.
— Как тебя зовут? — довольно ласково спросил номарх, дотрагиваясь до её маленьких грудей.
— Ноэми, мой господин. — Девушка вздрогнула от прикосновения Рехмиу, её ресницы испуганно задрожали.
— Ты не дочь Кеме. И ведь родина твоих родителей не Ливия и не Пунт, — продолжал номарх. — Откуда они?
— Мои родители были из Беер-Шабии, мой господин.
— Это город у южных рубежей Ханаана, превосходительный, — пояснил Нахт.
— Значит, ты... юдейка? — Рехмиу фыркнул от лёгкого смешка, потому что происхождение рабыни соотносилось с темой их переговоров: Ханааном — Эшраэлем. — Или хананейка?
— Мои родители шимониты.
— Это не одно и то же? — удивлялся номарх, проявляя снисходительное презрение египтянина к большинству народов и стран на земле, кроме хеттов и Вавилона. — Можешь идти. Вино оставь вон там. — Он указал на столик, принесённый вторым человеком, стоявшим у входа.
Девушки церемонно склонились до самого пола, попятились и исчезли.
— Очаровательные птички, которых хочется съесть, — сделал заключение Рехмиу и добавил: — Меня удерживает от этого желания утомление жизнью. Хнумхотепа удерживают обеты и мудрое воздержание. А Нахта и Гиста женская прелесть оставляет равнодушными.
— Отчего же... — почтительно возразил Нахт. — Зрительно я вполне различаю женскую красоту...
— Ладно, выпьем вина. Это в наших возможностях, — сказал номарх, делая глоток из чаши. — Гист, продолжай рассказывать про свои злоключения.
— Слушаю и повинуюсь, превосходительный господин. — Гист тоже сделал глоток и заговорил. — После того как я убежал от разбойников и пришёл в Рамафаим, со мной произошло одно важное событие. Кто-то посоветовал мне обратиться к главному судье Шомуэлу, которого эшраэлиты считали не только вождём всех племён, но и первосвященником. А также великим прозорливцем, умеющим общаться с невидимым богом и предрекать людям будущее. Я подошёл к нему на площади, вкратце рассказал о своих печалях. Но сначала я объяснил, что не только говорю на языке ибрим, но и являюсь их единоверцем, поклонником бога Ягбе. Тогда прозорливец указал мне на будущий отрезок моей жизни: он пройдёт вблизи человека, которого я должен сегодня встретить, сказал он.