Ешше сообразил, что дело, которое привело первосвященника в его скромный дом, не совсем обычное. Да и само появление Шомуэла у ворот Бет-Лехема без сопровождения левитов и стражи наводило на разные мысли. «И зачем ему мой младший сын, почти мальчик? — спрашивал себя неглупый расчётливый юдей. — Всё это очень странно». Он послал Оцема на ослике за Добидом.
Вот так (или близко к тому) объяснил Оцем брату его срочную надобность в отцовском доме. Как только Добит приехал, ему было велено надеть праздничный наряд, умыться и причёсан, волосы.
Пролетело ещё немного времени. Белокурый подросток в светло-сиреневой тунике предстал перед первосвященником.
Зрачки усталых старческих глаз Шомуэла расширились. Ом словно увидел не скромного подростка в приличном и чистом, но бедном одеянии. Ему показалось, что туника Добида покрылась золотым шитьём. Тонкую полудетскую шею обвило драгоценное ожерелье. Белая накидка превратилась в пурпуровую мантию из сидонского виссона, у лакированного пояса возник в узорчатых ножнах меч. А на белокурых с рыжиной кудрях засиял золотой венец.
Что это, его привычное к ярким картинам, пламенное воображение прозорливца? Или явилось предуказание Ягбе? Иногда первосвященник сам сомневался в своих видениях.
Шомуэл опустил веки, прикрыв выпуклые глазные яблоки. Потом поднял их и встретил взгляд Добида. Красивые серые спокойные глаза. Правильное лицо, совсем лишённое резких и страстных черт смуглого хебрая. Наивное и безмятежное лицо пастушка, чуть обветренное ветром жарких просторов. Однако скрывалось в этой тихой улыбке и спокойных глазах что-то неопределимо значительное, как будто Добид догадывался о внимании божественной воли к его простенькой жизни.
Снова начал старец свои расспросы, и поначалу они казались такими же, какие задавались старшим братьям.
— Сколько ты прожил, Добид, по воле бога?
Добит слегка замешкался, соображая. Число прожитых им лет не особенно его занимало. Он помнил, что детство его сменилось понятием отрочества[54] не так давно. Сколько же он сосчитал прошедших севов и жатв, зим и вёсен, полузапретных встреч воскресающего Таммуза (Думузи) и богоданных праздников исхода Эшраэля из Мицраима? Кажется...
— Четырнадцать или пятнадцать лет мне, господин, — вежливо улыбнулся Добид.
— В жатву будет шестнадцать, — уточнил Ешше, находившийся поблизости.
— Все присутствующие расслабленно усмехнулись ранней юности человека, заинтересовавшего почему-то первосвященника. Тем более расспросы эти происходили после обильного праздничного обеда, когда окончившие трапезу уже ублажили себя сочным мясом жертвенной телицы и другими кушаньями, принесёнными на разостланную по низкому столу скатерть. Воздали должное и хорошему местному вину из синего винограда.
— Ты пасёшь овец целыми днями? — вопрошал старик, лукаво притеняя тяжёлыми веками острые зрачки.
— Да, чаще пасу я. Со мной раб Шигон.
— А что ты ещё умеешь?
— Я метко кидаю камни пращой.
— О, это не маловажно для мужчины. А ещё?
— Я не боюсь ни волка, ни медведя. Я не трушу, когда леи появляется вблизи стада.
— И как же ты поступаешь в этом случае?
— Я ору на него во всё горло и размахиваю палкой.
— А он?
— Лев не любит человечьего крика, он уходит.
— У тебя твёрдое сердце. Ты не робок, это хорошо.
Ешше счёл нужным вмешаться и добавить несколько сведении для умножения достоинств меньшого сына.
— Целых пять лет Добид ходил к почтенному левиту Ханании, — сказал он. — Жрец объяснял ему божественные заповеди нашей веры. Показал, как наносятся на вощёную дощечку или глиняную таблицу клинышки-письмена, чтобы читать имя владельца на тавре животного, которое продают на рынке. Левит Ханания научил Добида петь и играть на арфе.
— Тогда спой и сыграй нам, Добид, — оживлённо произнёс Шомуэл.
Ешше засуетился. Добида он удержал перед лицом первосвященника, а Оцема послал принести арфу. Сыновья хозяина разместились позади Добида полукругом, поджав под себя ноги. Также сделал Оцем, принёсший небольшой деревянный инструмент с восемью натянутыми жильными струнами. Колки на арфе сияли бронзой, а деревянный изгиб украшен был кусочками перламутра.
Нисколько не смущаясь, Добид взял из рук брата арфу. Немного «поколдовал» над ней, трогая струны, оглаживая и прижимая кончиками пальцев колки. Устроившись поудобней, он опер арфу на колено, причём придерживал её левой рукой с красиво расположенными по деке пальцами.