И действительно, с самого утра того дня, когда судно это оставило берега Франции, день и ночь проводили они в этом положении: резкий ветер резал им лицо, солнце и едкие испарения моря жгли глаза, ни на минуту не могли они расправить затекшие конечности или пройтись по палубе. Они испытывали смертельное оцепенение, вызванное жестокими страданиями. И как будто боясь, чтобы смерть-избавительница не явилась слишком скоро им на выручку, несчастным каждый день приносили пищу, и матрос должен был кормить их, так как даже на это время им не развязывали рук.
Сначала криками, стонами, воплями о помощи выражали они свой протест.
Но удары веревки заставили бедняг замолчать, чему немало способствовало и то крайнее изнеможение, которое жестокая, тупая боль вызывает даже в самых выносливых.
Обнаженные по пояс, их тела качались вместе с мачтами, головы бессильно опущены, глаза то и дело моргали под стекавшими на них ручейками пота. С дьявольским искусством придуман был этот дикий план медленной смерти: было пущено в ход все, что только могло усилить эти страшные, нечеловеческие муки.
Мучениками, о которых мы сейчас говорили, были, увы, наши бедные друзья: Мюфлие и Кониглю.
Опрокинутые, полураздавленные в таверне «Золотой якорь», они были схвачены Волками, которые уже готовы были, следуя приказанию Бискара, убить их, как вдруг дикая, свирепая мысль мелькнула в изобретательном уме вождя Волков.
Бискар понял, какую выгоду мог он извлечь из этого обстоятельства для водворения на корабле необходимой дисциплины.
Эта медленная пытка, совершавшаяся беспрерывно на глазах экипажа, должна была стать поучительным примером для непокорных.
Кониглю выглядел умирающим. В Мюфлие, более сильном и бодром, по временам возникали проблески протеста. Каждый раз, замечая на палубе Бискара, он гордо поднимал голову и прямо смотрел ему в лицо своими большими глазами. Бискар пожимал плечами и, злобно усмехаясь, проходил мимо.
Всякий раз Мюфлие не мог утерпеть, чтобы не пробормотать ему вслед:
— Еще Бог знает, умру ли я, не дождавшись расправы над тобой.
Сами Волки, эти бандиты, для которых ничего не стоило ограбить, убить человека, даже они как-то инстинктивно стыдились подобной жестокости и, проходя мимо несчастных осужденных, невольно отворачивались.
Да, эти люди имели стыд, жалость! Но что могли они сделать?
Вокруг Бискара были сгруппированы члены Высшего Совета, и кто только хоть одним словом выразил бы свое неудовольствие против этой меры, тому, быть может, самому пришлось бы подвергнуться такому же наказанию, один вид которого уже приводил всех в трепет.
В этот вечер громкий хрип вырвался из груди Кониглю.
— Друг мой, — сказал он, — мне кажется, что сегодня ночью будет мне конец.
— Что такое? — перебил его Мюфлие, сделав невероятное усилие, чтобы повернуться лицом к своему товарищу, но канаты не позволили ему сделать ни малейшего движения.
— Я скоро умру.
— Ах, что говорить, старина! — печально произнес Мюфлие. — Если сегодня настал твой черед, то завтра придет и мой! Но что меня злит, так это то, что я вовлек тебя в эту чертовщину.
— Ну, так что же? Я на тебя не в обиде. Только прежде чем помереть, мне хотелось бы пожать тебе руку.
С минуту длилось молчание.
— Послушай-ка, Кониглю, — начал вдруг Мюфлие, — хоть тебе и плохо приходится, но все-таки не надо отчаиваться.
— Отчего это?
— Постой, я скажу, хоть с виду это и кажется пустяками. Дело вот в чем. Я думаю, что с нами произойдет перемена.
— К лучшему?
— Черт возьми, да разве может быть что-нибудь хуже теперешнего? Не знаю почему, но мне кажется, что сегодня ночью будет схватка. Я не могу предположить, что друзья Жака бросили его. Да и безрукие братья. Они ведь спаслись! Ну, да что тут разговаривать, одним словом, таково мое убеждение. И потому прошу тебя, мой миленький Кониглю, будь так любезен, не умирай до завтрашнего дня!
— Постараюсь! — ответил покорный Кониглю.
В это самое время у грот-мачты происходила следующая сцена.
Жак и Эксюпер молча бродили по палубе, каждый из них был погружен в свои размышления. Но в ту минуту, когда они подходили к баку [6], двое матросов загородили им путь.
— Нельзя, — грубо сказал один из них.
— Как видите, всегда то же запрещение, — заметил Эксюпер.
— Но почемуже это? — спросил Жак.— Весь экипаж имеет право свободно расхаживать по всей палубе, одним нам запрещается подходить к баку!
На этот вопрос, непосредственно обращенный к матросам, ни тот, ни другой не дали никакого ответа.
Жак нетерпеливо топнул ногой.
— Надо будет объясниться с капитаном — сказал он. — Там происходят гнусные вещи, которые люди с душой не могут больше выносить.
— Не говорите так громко, пойдемте лучше со мной, — кротко заметил Эксюпер, увлекая его к корме.
Жак после минутного колебания последовал за своим собеседником. Оба уселись на корме, возле нактоуза [7].
— Сударь, — начал Эксюпер, — вот уже несколько недель мы путешествуем вместе и только сегодня мы заговорили друг с другом. Знаете вы, кто я?
— Нет, а между тем, извините за откровенность, какая-то невольная симпатия влечет меня к вам.
— Я со своей стороны тоже не раз чувствовал непреодолимое желание заговорить с вами, но я не смел.
— Отчего это?
Эксюпер вспыхнул.
— Потому что вы, без сомнения, не знаете, откуда я.
— Какое мне дело!
— Нет, нет. Зачем хитрить! — возразил Эксюпер. — В моей жизни случилось большое несчастье, я убил человека!
— Вы! — невольно вырвалось у Жака. С самой первой встречи с Эксюпером его всегда поражало безмятежное спокойствие, разлитое по лицу этого человека. О, неужели такое выражение лица мог иметь убийца?
— Говоря «Я убил», я выразился не совсем точно. Я попробовал, в порыве бешенства, наказать одного обокравшего меня мерзавца, но его разбитый череп был починен, и только несколько месяцев тому назад он отдал свою подлую душу дьяволу, в то время как я.
— Ну, что же?
— Я семь лет пробыл на каторге.
Невольным движением Жак попятился от своего собеседника.
— Вот, видите ли, — грустно произнес Эксюпер, — я имел основания предупредить вас. К чему хитрить, к чему хитрить…
Голос Эксюпера дрожал, когда он произносил эти слова. Жак, невольно тронутый его тоном, быстро шагнул к нему.
— Милостивый государь, — сказал он, — я не вызывал вас на признания. Но так как вы уже сделали первый шаг, то, по-моему, лучше всего полностью открыться мне. К несчастью, я сам хорошо знаю, какие ужасные последствия влекут иногда за собой человеческие заблуждения.
— Что хотите вы этим сказать? — спросил Эксюпер.
— Я сам был осужден на смерть.
— Как! За какое же преступление?
— По обвинению в двух убийствах, которых не совершил.
— Вы были невиновны?
— О, не сомневайтесь в этом, даю вам честное слово!
— Я верю вам. И так как мне кажется, что мы в будущем можем быть полезны друг другу, я расскажу вам сейчас всю свою историю, и если вам угодно, вы тоже изложите мне свои похождения.
И без малейшего колебания Эксюпер поведал Жаку все подробности того любопытного дела, в котором ученый Лемуан играл такую низкую роль.
В голосе его звучало столько искренности, что Жак нисколько не сомневался в правдивости его рассказа. В свою очередь он рассказал ему свою жизнь с самого детства.
— Вот это хорошо, — сказал Эксюпер, когда Жак умолк. — Вы признались мне в своих грехах, да еще и раскаиваетесь в них. У меня же на совести только одно непредвиденное несчастье, о котором вы уже знаете, но я нисколько не раскаиваюсь в своем поступке. В этом вся разница между нами. Но не думайте, что я ради пустого любопытства свел разговор на эту тему. Прежде всего скажите, испытываете ли вы доверие ко мне?
— Слушая вас, я сознаю, что вы заслуживаете уважения порядочных людей.