— Господа, к столу, — скомандовал приятель Альфреда, ставя два бронзовых светильника на стол и спуская ставни. — Медам, вы будете столь любезны раздеться и прислуживать за столом?
Гнусная власть денег! Полубедные артисты, едва умевшие чем сами прокормиться, были все же богаче этих несчастных детей улицы, торговавших красотой своего тела, и не посадили их с собой как равных, а заставили прислуживать, унижая их, чтобы насытить свою похотливость!
Натурщицы удалились за ширму и спустя минуту вышли нагие, сияющие свежестью красоты и матовой белизной своего молодого девственного тела. Они подходили к каждому из сотрапезников, наливали им вина, клали куски с расставленных блюд, и, разрезая их на тарелках, угощали сидящих мужчин.
Пирушка шла вовсю, когда в дверь постучали. Вошел общий приятель — молодой виконт ди Бролио, дававший частные работы нашим художникам в расписывании аль-фреско своего недавно выстроенного кастелло близ Тиволи. Молодой богач опоздал на вечеринку, его не ждали, так как он не обещался наверное. Его грум нес за ним настоящий страсбургский паштет и три бутылки французского шампанского. Как член кружка, он твердо помнил свои обязанности. Сейчас же он сделается центром всего общества. У него были неисчислимые анекдоты (большей частью из последнего номера «Фигаро»), неиссякаемый запас рассказов, пикантные истории про великих мира сего, с которыми, как он утверждал, он близок и чуть ли не в родстве, а про себя у него было столько приключений, реальных и фантастичных, таинственных и чудесных, на суше, море и в воздухе, что, казалось, ни один чемпион мира не мог с ним состязаться в богатстве фантазии и находчивости. Впрочем, он должен был раз уступить рекорд одному русскому, купеческому сыну Малинину, тоже приятелю Альфреда, известному шулеру, который, проиграв в trente et quarante[26], на пари прошелся нагишом по всему Корсо…
С появлением ди Бролио компания оживилась. Чочары были приглашены к столу и сели по обе стороны богача. Все оказали честь приношению виконта и его анекдотам. Перешли к десерту. Альфред встал из-за стола, достав скрипку. Норберто сел за пиано, и полились чудные, восхитительные звуки. Первый импровизировал, второй аккомпанировал, предугадывая мелодию и улавливая переходы в другой тон. Альфред пел о любви, о потерянных надеждах, о напрасных усилиях, о бесполезных подвигах, о разочаровании в убеждениях, о разрушенных мечтах, о раскаянии в ошибках, о страданиях мятежного сердца, о сладком покое смерти… Все сидели очарованные, никто не шевелился. Нервно настроенный Антонио перенес столько нравственных потрясений, <что>расчувствовался, и по щекам его катились крупные слезы. Это вдохновило Альфреда. Он остановил импровизацию и начал торжественную фугу Баха. Мощными аккордами аккомпанировал Норберто. Когда они кончили, каноник рыдал, как ребенок.
— Старик напился, — шептала молодежь.
— И чего он забрался в нашу холостяцкую компанию? Чочары смеялись.
XXVI
— Кто этот слезливый ворон? — спросил ди Бролио на ухо Альфреда, когда тот кончил.
— Это мой давнишний приятель, перешедший в протестантство каноник, наделавший столько шума тому пятнадцать лет. Сегодня он почему-то в сутане: уж не хочет ли он идти по стопам Миралия и основать новую общину? Кто знает! Тогда эта община будет называться «Общиной слез» — Delia lagrime. Вернее, Di lacryma Christi[27], до которого он охотник.
— Я бы сказал, Lacryma spumante[28], — ответил виконт, видя, как тот, успокаиваясь, закурил папироску.
Антонио заметил, что шепчутся про него, и сказал:
— Молодые сеньоры, вы молоды, счастливы, беспечны, не знаете, что значит горе; будете в моих летах, испытаете кое-что в жизни, и у вас музыка будет извлекать из глаз слезы. Извините меня, что я нарушил ваше веселье своей грустью. Это прошло, и я хочу вознаградить вас за скуку, которую я внес, веселым и смешным рассказом из быта католического духовенства…
— Просим, просим! — послышались клики.
Ди Бролио присоединился к просителям, а Альфред сказал:
— У него масса остроумных анекдотов, мы посмеемся!
Отхлебнув марсалы, Антонио начал:
— У меня был знакомый французский кюре, очень желчный и раздражительный. Когда его приглашали на требу в неположенное время, он выходил из себя. Однажды одна дамочка вызвала его из-за стола во время его завтрака для исповеди. Он не отказался. Оба идут в церковь. Священник садится в исповедальню, дама опускается на колени. Вдруг по всей церкви раздался крик: «И для такого пустяшного греха вы меня побеспокоили?» Если к нему приходила дама и начинала распространяться о посторонних вещах, он прямо гнал ее и кричал: «Господи! Что за сорока!» Так вот, к этому самому кюре, жившему в Шамбери, приходит на исповедь чета герцогов дю Берри. Кюре, ворча, садится в свою клетку: его только что оторвали от сладкого послеобеденного сна. Герцогиня становится на колени и начинает исповедь. Очевидно по нетерпеливым движениям аббата, что его пациентка не говорит о деле. Частые повороты головы ее по направлению к сидящему на передней скамье герцогу показывают, что она перечисляет скорее его грехи, чем свои. Это предположение подтверждается потерявшим терпение священником, который во всеуслышание произнес: «Теперь, мадам, зовите сюда вашего мужа, и я дам ему отпущение…» Но это не все. Герцогиня остается у конфессионала. Теперь видно, что она говорит свои грехи. Вдруг кюре делает ужасное лицо и произносит: «О-о!» Еще минута, и он делает лицо еще ужаснее и подымает руки к небу. Наконец, герцогиня говорит еще какой-то грех, должно быть, страшнее первых двух, так как кюре вскакивает, в бешенстве плюет и кричит на всю церковь: «Тьфу, что за грязная баба!».
26
…