И этот дым, вырванный из черных пучин, густел с каждой секундой.
Вдруг в комнате возник мужчина — странно бесплотный и с зияющей раной в животе. Однако даже кровь была прозрачной.
Август различил в грудной клетке призрака неподвижное сердце.
— Назови нам свое имя, — приказала Хризата. — Кто ты такой?
Повисло долгое молчание.
Мужчина медленно вытащил изо рта положенную на язык металлическую монету. Внимательно рассматривал ее, потом крепко сжал в кулаке.
— Когда-то я был Марком Антонием, — произнес он.
— И снова им являешься, — провозгласила жрица. — Я открыла врата Аида, чтобы твоя тень могла вернуться на землю.
10
Дух Марка Антония затрепетал. Огонек свечи насквозь пронизывал его рану. Он провел руками по своей утраченной плоти, поднес ладони к лицу и растерянно на них уставился. Они были в крови — выцветшей, как старое пятно от чернил.
Призрачная тень послушно посетила мир живых. Август сощурился, чтобы различить Антония. Тот на миг становился четче, но сразу же расплывался, будто затонувший корабль под зыбкой толщей воды.
Однако, несмотря на свое состояние, он являлся Марком Антонием. Император узнал его непокорные волосы, раздвоенный подбородок, широкую грудь и обветренное лицо. Не исчезли и извилистые рваные шрамы, свидетельство многих битв, в которых они сражались бок о бок.
И сейчас враг оказался более мужественным, чем он сам. Август наполнил кубок вином, боясь его расплескать. А еще старательно избегал встречаться с Антонием взглядом.
— А это не опасно? — осведомился он у Хризаты намеренно суровым голосом. — Ты притащила сюда моего соперника. Надеюсь, ты в состоянии удерживать его в узде.
— Он — всего лишь тень, — улыбнулась жрица. — Из призраков получаются отличные слуги. Переступив порог Аида, они лишаются собственной воли. Река забвения манит их, и они покоряются зову. В нем не осталось ничего от того человека, которым он был. Он не осмелится угрожать тебе. Но его можно использовать в своих целях.
— Что ты сделал? — внезапно вопросил Антоний, устремив на императора непроницаемые темные глаза. — Где моя жена?
Казалось, его голос доносился из невообразимой дали — мучительное эхо, долетевшее из глубоких недр земли.
Несмотря на уверения ведьмы, император вжался в кресло. Его так и подмывало сбежать. «Если бы сейчас взошло солнце», — вздохнул он. Однако до рассвета было далеко. Мрак рассеивали лишь звезды, мерцавшие на ночном небе. Ведьма — проводница сгинувших душ — стояла рядом, положив руку на его плечо. Покровительственный жест Августу не понравился.
— Где она? — настаивал Антоний. — Где Клеопатра?
Август нервозно покосился на жрицу. Теперь ее кожа приобрела оттенок слоновой кости, а глаза фосфоресцировали. Губы стали кроваво-красными, и язык жадно скользил по ним. Император отхлебнул вина с териаком и смог заговорить.
— Ты должен поведать нам о том, где побывал, — сообщил он призраку. — Что было с тобой в Аиде?
Дух распрямился, явно рассерженный. Он передернул плечами, и по комнате поплыли волны серой зыби.
— Вот почему ты меня вызвал! — воскликнул Марк Антоний. — Чтобы я сообщил тебе о царстве мертвых? Ты когда-нибудь там окажешься и все увидишь сам. Знание не прибавит тебе спокойствия.
— Отвечай, — не унимался Август.
Призрак с отвращением фыркнул.
— Рассчитываешь, что попадешь в Элизиум[33] и будешь наслаждаться светом тамошних звезд и купаться в лучах ласкового солнышка? Нет. Не будет тебе блаженства, Октавиан, хотя ты и провозгласил себя богом. В Элизиум попадают только герои.
— Твой император приказывает тебе, — произнес Август предательски срывающимся голосом.
Антоний улыбнулся, но глаза его были безрадостными.
— Ты — не мой император. Я живу в царстве мертвых. Хотя, если тебе любопытно, я тебе кое в чем признаюсь. В Аиде меня мучает голод. Моя душа гибнет — постоянно, неослабно, беспрерывно. Я ведь из Египта. Моя возлюбленная тоже. Мне не место в Аиде.
— Ты в Риме, — возразил Август.
— Я должен был попасть в Дуат, — продолжал Антоний. — Мое тело не осталось в Египте. Где моя жена? Что ты с ней сотворил?
Август уже открыл рот, но колдунья его опередила.
— Мы вызвали тебя именно из-за царицы, — заявила она. — Клеопатра жива.
Глаза Антония сузились.
— Тогда бы Ахеронт вышел из берегов от ее слез. Клеопатра приносила бы жертвы в мою память. Тогда я бы так не страдал. Ты лжешь.