V. Царевна Катерина
Катюшка, свет мой, здравствуй — прибуди на табою миласть божия и пресветые Богородицы миласердие… А бальшая мне печаль а тебе… письмы твои Катюшка чту и всегда плачу на их смотря. При сем буть натобою мае и отцово благословение.
Писавый мать ваша царица Прасковья
«Свет-Катюшка» была любимицей, баловницей — была отрадой и утешением царицы Прасковьи. Она была старшею ее дочерью и с малых лет, в ущерб сестрам, пользовалась материнскими ласками и самою теплою привязанностью. Катерина не была особенно образована; как ученица Остермана-старшего — Остермана «неудобнаго» ни к какому роду службы и занятиям, — она не сделала, да и не могла сделать, каких-либо успехов. Довольно сказать, что, окруженная немцами-гувернерами, она не выучилась даже свободно говорить по-немецки и впоследствии только понимала этот язык, но изъяснялась на нем неохотно и нехорошо. Итак, не успехи ее привлекли особую любовь матери, не красота — и в ней судьба ее обидела, — но резкое отличие ее характера от характеров младших сестер. В самом деле: сосредоточенная, угрюмая, несообщительная герцогиня Анна, а также вечно больная, уродливая и тупая от рождения младшая царевна Прасковья — и та, и другая резко отличались от старшей сестры.
Благодаря описаниям современников, мы ясно видим пред собой «свет-Катюшку».
Маленькая, преждевременно располневшая до чрезмерности, черноглазая, с черною косою, белолицая — она не была красавицей; но зато обращала на себя всеобщее внимание непомерною болтливостью, громким смехом, беззаботностью и особенной способностью говорить все, что только взбредет в ее ветреную голову.
Она рано стала отличать в окружающих ее придворных — среди пажей, денщиков, секретарей и др. героев — красавцев; была к ним особенно внимательна, словоохотлива и зачастую отпускала остроты — настолько остроумные, что леди Рондо, ни слова не понимавшая по-русски, серьезно находила в ней «сатирический взгляд» на вещи.
На ассамблеях и всякого рода пиршествах «свет-Катюшка» танцевала гораздо больше, нежели ее хворые и скучные сестры; вертелась, хохотала, болтала, вызывала и отвечала на шутки впопад и невпопад — и звонкий смех ее постоянно оглашал низенькие, прокопченные табаком и пропахшие пивом и водкой танцевальные покои общественных собраний.
«Катерина Ивановна, — отмечает в своем дневнике камер-юнкер Берхгольц, — женщина чрезвычайно веселая. Она постоянно говорит все, что только придет ей в голову, и потому зачастую выходят преуморительныя вещи. «Если я буду пред вами бранить Берхгольца, — сказала она мне однажды через переводчика, — стану называть Берхгольца дезертиром и изменником, — то вы не принимайте этого на свой счет. Я браню не вас, а вашего двоюродного брата обер-егермейстера, за то, что он состоит в шведской службе». — Любопытно, замечает при этом составитель дневника, что Катерина Ивановна хотела сказать этим комплимент, но он вышел как-то особенно странен[81].
А все эти странности нравились многим невзыскательным представителям тогдашней аристократии и приводили в восторг нежную маменьку. Она положительно не слышала души в ненаглядной свет-Катюшке — берегла и лелеяла ее пуще всего на свете.
Этою любовью объясняется и то обстоятельство, что, желая подольше удержать при себе старшую дочь, царица Прасковья охотно отдала прежде замуж среднюю.
Катерина была утехой, другом, поверенным всех тайн старушки-матери. Царица нередко через нее обращалась со своими просьбами к государю, через нее заискивала в новой государыне… Эта новая государыня с каждым годом получала все больше и больше значения, больше и больше влияния на частные дела тогдашней аристократии — и старушка всячески торопилась ее задобрить. Таким образом, выполняя желание матери, царевна Катерина писала к супруге Петра грамотки, преисполненные самых нежных эпитетов: «предражайшая, прелюбезнейшая голубушка, свет-царица», поздравляла с праздниками и всякого рода торжественными случаями.
Родилась у государыни дочь Мария — и царевна спешит засвидетельствовать свои радостные чувства, вызванные этим случаем. «За него, — уверяла Катерина, — мы всемилостиваго Бога благодарим, что слышем про ваше здравие, что вас Господь Бог в добром здравии распростал чрез такой ваш дальний путь…» «А в новый год (1714-й), — продолжала царевна, — подай Господа царевича и чего от всего сердца желаем…»[82]
81
Берхольц, ч. II, с. 300. Де Лирия, с. 116. Рондо, с. 45. Лучшие портреты всех трех дочерей царицы Прасковьи находятся в императорской Романовской галерее, в здании Эрмитажа, в Петербурге.
82
Герцогиня Анна Ивановна, также рано начавшая, ради своих нужд, заискивать в Екатерине Алексеевне, называла ее, пока положение той при государе не выяснилось, «сестрицей и другом», но со вступлением Екатерины в брак с государем, именует ее «государыней тетушкой, царицей». См. «Переписку герцогини Курляндской Анны Ивановны» М., изд. 1862 г., в IV т. издания: «Письма русск. государей».