VI. Цифирное письмо
Злым, отчаянным, воровским вымыслом на честь ея величества Параскевии Федоровны и к поношению ея имени предано то письмо приказной публике!
Ведение в полицию 29 сет. 1722 г.
5 января 1722 г. Деревнин в сотый уже раз пришел хлопотать по своему делу к Юшкову. Василий Алексеевич приехал в это время из Измайлова в свите Прасковьи, и царица по обыкновению остановилась в доме брата своего Василия Федоровича, на Тверской, в приходе Спаса[111].
Дожидая фаворита, стряпчий стоял на дворе; вдруг из хором вышел Юшков; он не обратил внимания на Деревнина, куда-то спешил и, проходя по двору, выронил нечаянно из кармана какую-то бумагу.
Стряпчий оглянулся, на дворе не было ни души; он поднял бумагу: то было письмо руки царицы к ее фавориту, писанное уставцем; многие слова были означены литерами под титлами; в первой строке таких слов было три, в другой — четырнадцать, в третьей — три. Что это было писано Прасковьей Федоровной, стряпчий не сомневался ни минуты: он очень хорошо знал ее почерк.
Радость и страх в одно и то же время овладели Деревниным. В его руках была какая-то тайна; раскрытие ее могло дать возможность отомстить ненавистнику его Юшкову, а как доносчик — он получит награду.
Но радость сменялась страхом: находкой он вооружал против себя Прасковью: сила и значение ее хорошо были ему известны. В царице он наживал себе врага могущественного и непримиримого. Возвратить ли письмо или представить его царю — вот вопрос, который быстро мелькнул в голове Деревнина. Не возвратить — подвергнуться преследованиям Юшкова и царицы; возвратить — потерять случай к мщению и нарушить государевы указы. Находя в них строгое повеление ничего не утаивать «противнаго в деле государевом», он находил и одобрения, и поощрения к доносу. «Ежели б кто сумнился о том, — гласил указ 1714 г., — что ежели явится какой доносчик, тот бедствовать будет, то не истинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явна показана… Того ради, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах…»[112]
Деревнин был стряпчий, законник, не знать указов не мог; забыть их — также, и, следовательно, немудрено, что чувство подьячего, алчущего мести и выслуги, взяло верх. Он поспешил со двора кравчего с заветным письмом.
В тот же день, в задушевной беседе с тестем своим, Терским, подьячим по страсти и провинциал-фискалом по должности, Деревнин рассказал о находке. Терский долго рассматривал письмо, силился разобрать цифирь, но «рассудить ее, — как сам сознавался, — не мог». — Я хочу подать письмо самому государю, — говорил зять. Тесть не отговаривал, а, напротив, со взглядом знатока, заметил, что письмо действительно «противное», т. е. важное и заслуживает доноса.
Между тем, пока стряпчий наш искал случая побить челом великому монарху, Юшков хватился письма, стал разведывать, разослал лазутчиков и через них, при болтливости Деревнина, скоро узнал в чьих руках письмо. Недолго думая, Василий Алексеевич тотчас же арестовал стряпчего и заточил в особую казенку. При боярских домах для заточенья и штрафования ослушных челядинцев не было недостатка в подобных приютах.
Деревнин просидел под самым строгим караулом восемнадцать дней, с 5 по 23 января: к нему никого не допускали. Юшков требовал выдачи письма, Деревнин уверял, что его не имел и не имеет. Для проверки сего показания, фаворит царицы наложил на заключенного «чепь пудов в пять». Пытка была слаба в сравнении с сильным желанием Деревнина выслужиться и отомстить противнику. От продолжительного и тяжкого заточения стряпчий заболел весьма опасно; но чем больше страдал, тем более убеждался, что письмо должно быть важное, если Юшков так настойчиво силится его вымучить.
23 января 1722 г. пришел к Юшкову как к управляющему конюх от двора его величества из Преображенского, с требованием выслать немедля четырех бывших приказчиков Измайлова, в том числе и Деревнина, для некоторых справок, по проверке жалоб царицы на беспорядочное их управление.
Но Юшков, отослав двух приказчиков, не нашел совместным со своим делом исполнить приказ вполне и не только не выпустил Деревнина, но усилил надзор за арестантом, приставив к нему на конюшне в караульне трех солдат. Дело принимало размеры более серьезные, и в тот же день к заточенному явился, по приказу Прасковьи, служитель ее, Андрей Кривский. Ему поручено было снять с Деревнина полнейший допрос.
111
Этот дом перешел потом к Строганову, а от него к князю Алексею Борисовичу Голицыну. Щербатов: О повр. нр., в «Русск. Старине» изд. 1870 г. (третье изд.). У В. Ф. Салтыкова был еще двор в Москве за Яузскими воротами, за Земляным городом.
112
Указ блаженнаго и вечно достойнаго памяти императора Петра Великаго 1714 г. Янв. 25. Целый ряд указов: ноября 1705 г., 2 марта 1711, августа 25, окт. 25 — 1713 г., янв. 25, сент. 26, дек. 24 — 1715 г., апреля 16 и 19 — 1717 г., янв. 19 — 1718 г., 16 апр. 1719 Г., 9февр., 22.июля 1720 г., февр. 19 пункт. 6 и 7 — 1721 г., янв. 11 — 1722 г. и многие другие указы вполне и отчетливо объясняли, кому и как доносить, ободряли несмелых доносчиков, возбуждали честолюбивых обещаниями, грозили трусливым наказанием и пр. Ряд этих указов дал прочное развитие на Руси целой касте доносчиков и шпионов.