Любопытно было бы знать, делались ли эти освобождения после некоторых решпектов обер-полицмейстеру? Судя по угодливости Грекова Прасковье и ее клевретам, трудно допустить, чтобы он упускал случай поживиться от доброхотных дателей, особенно когда эти датели готовы были на все, чтоб только вырваться из смрадных подвалов — в них же было быть нельзя?
Не без страха ждал скованный Терский 29 сентября: в этот день зять его должен был явиться в полицию, буде Деревнин не явится — Терского предадут пытке; а в присутствии поверенного царицы и врага его Тихменева — пытка не могла быть снисходительна. С нетерпением ждали этого дня царица и ее любимец Юшков.
Наконец, настало заветное число. Деревнин не доставлен в полицию — и стремянный Никита Иевлев явился в канцелярию с новым объявлением, либо ведением; оно было написано резко, сильно; в нем явно выражались досада и гнев Прасковьи. Царица в особенности была озлоблена показанием Терского о цифирном письме: до него дело производилось о краже Деревнина; теперь все увидели, что это не более как маска; главная пружина всего есть таинственное послание; известие о нем, как записано было у Грекова, клонилось к бесчестию имени ее величества. Вот как выразилась злоба госпожи в объявлении ее стремянного: обвиняя Терского в укрывательстве беглого стряпчего, Иевлев писал:
«Провинциал-фискал упомянул в допросе о каком-то письме царицы; но в нем, по его ж словам, ни о здоровьи государя, ни об измене, ни о бунте не написано, то и не следовало Терскому упоминать об этом письме, разве по злому его умыслу и к поношению чести ея величества, понеже он, Терский, допрашивал о укрывательстве в похищении казны ея величества зятем его, Деревниным, а к этому без всякой причины присовокупил в допросе злым его, Терскаго, воровским, отчаянным вымыслом (письмо) о чести ея величества, чего ему, ежели бы не по злобе к поношению чести ея величества, приказной публике тем допросом предавать не надлежало. Притом когда не взыскивали на нем вора Деревнина, тогда он ни о каком письме не упоминал, а когда стали онаго вора на нем приказным случаем взыскивать, и он, Терский, умыслил воровски упомянутое оклеветание и за злобу начал чинить. Если же в письме была какая-нибудь важность, — весьма ловко заключал составитель объявления, — то, не отдавая его Деревнину и не предавая приказной публике, Терский должен был представить его куда следует»[118].
Обстоятельство это, по мнению составителей объявления, до такой степени было важно, что они от имени царицы просили полицию допросить Терского в застенке и пыткой принудить его представить Деревнина.
Просьба царицы была бы выполнена непременно в самом скорейшем времени и с величайшим старанием. Тайный доносчик, фискал Терский, совершенно случайно сделался бы мучеником приказной публичности, страдальцем за гласность, но его спасла попечительная — не матушка, а Тайная канцелярия!
Дело в том, что еще за два дня до рокового 29 сентября сын Терского, Иван, явился туда с челобитьем; в нем он изложил ход дела и намерение полиции пытать его отца в то время, когда за батюшкой есть тайное государственное дело. Была ли эта выходка со стороны молодого Терского благородным порывом как-нибудь спасти отца, или старик нашел возможность передать — сыну такое поручение — неизвестно; как бы то ни было, только, слово: тайное государственное дело — имело обычную силу.
В тот же день, 27 сентября, послан был в полицию указ Скорнякова-Писарева немедленно прислать к нему в Тайную — Григорья Терского.
Не приятно было это повеление ни царице с Юшковым, ни Грекову, от которого с терско-деревнинским делом ускользал из рук весьма лакомый кусок; три дня не высылал он Терского в надежде повымучить от него что-нибудь интересное для царицы, но далее мешкать было нельзя, ослушаться могущественной Тайной канцелярии — дело невозможное, и 30 сентября, не без грусти, расторопный обер-полицмейстер препроводил Терского по назначению. До какой степени ему не хотелось с ним расстаться, видно из того, что дело его не было препровождено в Тайную, а отправлено о нем доношение, в котором тщательно подобраны были самые грозные обвинения и против него, и против Деревнина.
1 октября члены Тайной канцелярии из допроса, снятого с Терского, узнали, что государственное дело, о котором писал его сын, состояло в ведении за Деревниным цифирного письма царицы к Юшкову, которое он видел, но разобрать не мог.
118
Царица с Юшковым не знали еще, что виновником публичности объявления Терского о цифирном письме был усердный обер-полицмейстер. Это обстоятельство открылось гораздо позже из нового показания Терского 22 октября 1722 г.