Несмотря на крупных и мелких воришек, в приходе все-таки были большие суммы, и если бы старушка умела заправлять хозяйством, оно бы шло прекрасно; а между тем, за ее беспечностью да за недосмотрами возлюбленного Юшкова, на доме царицы были постоянные недочеты, так что зачастую обращалась Прасковья в Кабинет его и ее величеств, еще чаще занимала у частных лиц… Кредиторы, не получая уплаты, входили с просьбами об удовлетворении в тот же государев Кабинет[151].
1722 г. нашел Прасковью и ее дочерей в родимом селе Измайлове. Жизнь их текла обычной колеей; русские сановники и иноземцы приезжали сюда с визитами, развлекали хворую старушку, слушали болтовню царевны Катерины, радовали всех их вестями «с персидского похода», о царе-государе, государыне и их войске, о взятии ими городов да крепостей, о покорении целых племен. Царские курьеры сообщали интересные подробности о всех трудностях похода, о большой смертности, о невыносимой жаре, о том, что императрица, чтобы хоть несколько облегчить себя, должна была остричь свои волосы, и пр. и пр.
Немалое развлечение измайловским обитательницам должны были доставлять вести из Москвы: о торжественных пирах по случаю радостных известий с театра войны; не менее любопытны были подробности о других московских диковинках, как, напр., о публичных казнях — политических и других «злодеев государственных». Некоторые из этих казней, действительно, были особенно ужасны. Так, напр., в августа 1722 г., в Москве, на Болоте, казнен старец безумный Левин за то, что находил в Петре олицетворение Антихриста. После длинного ряда арестов лиц разных сословий по этому делу, после лютых пыток, старец Левин казнен по приговору Правительствующего Сената: отрубленная голова отправлена в Пензу, место его родины, на выставку на столбе, а тело сожжено[152].
Из всех вестников, как местных, так и «из походу», для Измайловской старушки, без сомнения, наиприятнейшими были те, которые привозили грамотки от царя-батюшки, либо от государыни-невестушки. Последняя несколько раз в течение похода 1722 г. приказывала писать от своего имени к царице, и чтоб потешить последнюю, секретарь писал о событиях в шутливой форме.
«Государыня моя невестушка, царица Прасковья Федоровна, здравствуй на множество лет! Объявляю вам, — пишет секретарь в одном из посланий от лица императрицы Екатерины I, — что мы от Астрахани шли морем… а выбрався на землю, дожидались долго кавалерии. И потом дошли во владенье салтана Мамута темышскаго; оный ни чем к нам не отозвался; того ради, августа 19 числа, поутру, послали к нему с письмом трех человек донских казаков. И того ж дня, в три часа пополудни, сей господин нечаянно наших атаковал; которому гостю зело были рады и, приняв, проводили его наши до его жилища, отдавая контра-визит, и, побыв там, сделали изо всего его владения фейерверк для утехи им. — Как взятые их, так и другие владельцы сказывают, что их было с 10 000 человек, и едва не половина пехоты, из которой около 600 человек от наших побито, да взято в полон 30 человек. С нашей стороны убито 5 драгун, да 7 казаков. Сего города (Дербента) наин (наместник) встретил нас и ключ серебряный его величеству поднес у ворот; правда, что люди с нелицемерною любовью (нас) приняли и так ради, как бы своих из осады выручили. Сей город, Дербень, по всему видно, что старинный и великое каменное здание имеет, о котором заподлинно повествуют, что строил его Александр Великий. Марш сей, хотя недалек, только зело труден от безкормицы лошадям и великих жаров»[153].
Подобные грамотки дороги были Прасковье, они напоминали ей о милости и расположении к ней ее «благодетеля и благодетельницы». Они веселили, успокаивали ее… Спокойствие и веселье было возмущено неудачной прогулкой старушки в подвалы Тайной канцелярии…
Возвратись к этому кровавому эпизоду, мы — после столь длинного отступления — перейдем к последующим событиям. В ожидании царского приезда нам остается узнать, что сделано было «инквизиторами» по делу Деревнина, что говорили и как вели себя вельможи и придворные после жжения стряпчего, насколько интересовались они этим эпизодом, чем и как развлекались, о чем вели беседу, наконец, что поделывали измайловские обитательницы после ночи 2 октября; изменили ли они в чем-нибудь свою жизнь, насколько беспокоилась старушка по поводу своей вспышки? и пр.
151
Смотр, в Каб. дел., II пол., т. LVI, л. 454, о выплате с. — петербургским купцам 10 000 руб., занятых на пять дней царицей Прасковьей, письмо Ю. Нелидинского 1721 г. августа 3. Т. LXI, л. 876–877: письмо Ягужинского об удовлетворении из кабинета княгини Настасьи Голицыной, по указу государя, 2000 руб., занятых у нее царицей Прасковьей, 12 июня 1722 г., и пр.
152
Государь писал, чтобы старца казнить в Пензе; Андрей Ив. Ушаков нашел это неудобным, распорядился казнью в Москве, после чего оправдывался следующим наипочтительнейшим письмом: «Москва, — 2 августа 1722 г. Казнь Левина не учинена в Пензе для того, что помянутый плут в вине своей прежде принес покаяние, но потом паки на прежнюю свою злобу обратился. И при сенаторах, будучи на спицах, с великою жесточью те свои злыя слова говорил и объявил, что он прежде покаянье приносил для того, чтобы ему освободиться от смерти и отпустили бы его в монастырь. И ежели бы де оное учинили, то имел он намерение, чтобы в градех и на путех прежняя злыя слова (Петр де — антихрист) народу разглашать. А потом, хотя он и принес чистое покаянье, написав своеручно, однакож опасшись вышепоказаннаго его к злобе обращения, чтоб он в пути каким-нибудь образом тех злых слов народу не разсеевал…» Ушаков распорядился его казнью в Москве, да и тут еще, из того же опасения, велел предварительно, как сам пишет, вырезать Левину на генеральном дворе язык. Вместе с Левиным, по его делу, казнено 6 человек духовных лиц. Головы их выставлены были на колах. Каб. дел., II пол., т. LXI, л. 544–545.