Таков фантазм, которому «Цеце» стремится придать форму текста; таков господствующий образ, одна лишь динамика которого направляет здесь письмо и доводит его до цели. Эта проза не собирается ничему учить, ничего доказывать. Она не претендует ни на что, кроме самой себя. Она ни нравственна, ни безнравственна. Она не подразумевает никакого суждения ни о природе, ни о судьбе матери. Она скорее похожа на песнь или, точнее, на скопище материи, из которого можно извлечь песнь, если за это возьмется поэт То, что разделено здесь на две части — на голос матери и на чистое зрелище ребенка; на совращение той, кто завладевает, и сокращение того, кто умаляется и стирается, владения лишаясь, — должно быть подхвачено и преодолено, чтобы сквозь слова циркулировало одно и то же дыхание, распространялся один и тот же экстаз. Тогда уже не будет матери и сына, а будет одно пронизанное жалобой словесное восхождение, голос, влачащий свои плотские корни и доводящий их до крика. И быть может, в вопиющем неразличении субъекта и объекта мы внезапно окажемся по ту сторону поэмы, в как таковой любви.
Итак, всё следовало бы переписать. Начать заново. В отношении абсолюта — и только если Прометей заново крадет огонь — это сочинение столь же несостоятельно, как если бы его никогда и не было.
Невозможно было просто-напросто избавиться от фантазматического засилья пагубного, уничтожительного материнского сосания, поставив конечную точку «Цеце». Несомненно, сын, эпигон которого, переписчик, водил пером и обуздывал текст, не пережил до самого конца — до воцарившегося молчания — психический процесс движения вспять через всасывание и растворение. Он даже остался достаточно бдительным и прозорливым, чтобы задаться вопросом о том, что сталось с матерью после того, как она вернула свое сладкое чадо в первичную магму собственной утробы. Попытка ответить, развернутая на манер подлинного внутреннего видения, безо всяких отсылок к реалиям пространства и времени действия, была предпринята в «Воспоминаниях Рта»1.
Отождествляемая со всемогущим сосанием, мать носит там имя Рта, с большой буквы. В ней уже не осталось ничего, кроме сего чудовищно самостоятельного органа, пасти, разверзающей свое лицо над любыми мыслимыми глубинами, сей стези доступа к бездне, из которой она является выходом, которой она послана и инструментом удовольствия которой является. Полностью разрушив существование своего сына, Рот-мать, чей аппетит остается неутоленным, оказывается впредь единственным и всеобъемлющим предметом своей любви. У нее нет другой перспективы, кроме как раствориться и впитать в себя себя же, вплоть до исчерпания собственной субстанции и окончательного уничтожения. Тот, кто имеет мужество грезить над словами, присутствует тогда при щекотливом апокалипсисе женского нарциссизма.
1
Небольшая повесть «Воспоминания Рта» («Mémoire de bouche») увидела свет в 1977 году, спустя пять лет после «Цеце»; в 2003 году вышло переиздание двух этих текстов в одном томе, откуда и взято настоящее послесловие. К сожалению, за отсутствием в русском языке хотя бы частично приемлемого синонима для