Первым театральным успехом Гончаровой стали комедия Гольдони «Веер» и «Свадьба Зобеиды»[10] Гофмансталя, поставленные в Москве[11]. На сцене оживали Венеция XVIII века и чарующая прелесть Востока. Наряду с тщательным изучением старинных миниатюр и костюмов ее работа представляла результат неукротимой фантазии. Когда некоему известному критику довелось увидеть один-единственный костюм из «Веера», он, не скрывая раздражения, заявил: «Этого не может быть, это какой-то анахронизм!» Но потом, когда перед ним предстал весь спектакль в целом, с костюмами и декорациями, мнение его в корне изменилось. На сцене был явлен живой дух старинной Венеции, и этот критик признал, что-то, что он счел ошибкой или анахронизмом, было сделано намеренно и что найденные Гончаровой образы в единстве сценического ансамбля были абсолютно непогрешимы против истины. То же случилось в «Золотом петушке» («Coq d’Or»)[12] и «Садко»[13].
В «Золотом петушке» Гончарова демонстрирует полет своего удивительного воображения, основанного на глубоком знании предмета[14]. Зрители, подобно детям, внимающим волшебной сказке, забывают обо всем на свете и переносятся в иную страну, где растут необычайные деревья, цветут причудливые цветы, а люди носят ослепляющие своей яркостью одежды. У кого-то из зрителей учащенно бьется сердце, кто-то затаил дыхание, а кто-то находится во власти исключительного эмоционального порыва…
Это и есть эффект подлинного искусства, способного подчинять всё окружающее своей непреклонной воле. Те, кто видел «Золотой петушок», никогда не забудут его оригинального юмора: единую униформу Дадонова воинства или деревянного коня, на которого царь взбирается с помощью лестницы.
<…>
Наталья Гончарова находится лишь в начале своего пути, обещающего впереди еще немало новых творческих открытий.
Приложение 2. Максимилиан Волошин
В московской газете «Понедельник» (1918. № 8. 9 (22) апреля. С. 3) в рубрике «Силуэты» был напечатан очерк Мих. Цетлина (Амари) «Максимилиан Волошин». Написанный с той мерой откровенности, которую мог позволить себе человек близкого Волошину человеческого и художнического мирочувствия, он хотя и не сообщал о портретируемом в нем поэте каких-то по-настоящему новых сведений, тем не менее небезынтересен и важен и как дополнительный штрих во взаимоотношениях автора и героя, и с точки зрения биографической летописи обоих. В особенности интересна та часть очерка, где Цетлин говорит о волошинской эпатажности, его свойстве и манере раздражать, даже бесить обывателя, становиться антиподом и оппозиционером косной, по-житейски прозаической морали и системы ценностей и в этой своей ипостаси быть в особенности ни на кого непохожим.
Максимилиан Волошин
Давая портретные наброски, «силуэты» писателей, мы отступаем от требований Пушкина, чтобы критике подверглось «не лицо, а только литератор»[15]. Ведь допуская в литературе портрет живого лица, мы должны допустить и портрет отрицательный, даже карикатуру. А тогда что, кроме личного такта, помешает нам и до такого «силуэта», который приводит как пример недопустимого Пушкин:
«Такой-то де старик-козел в очках».
А это уж, «конечно, будет личность»[16].
Однако первым ввел в России литературные портреты в стихах и в прозе — Макс. Волошин. Пусть же по делам его и воздастся ему!
«Силуэт»… Как-то не подходит это слово к облику Макс. Волошина. Вот он идет по Парижу, обращая на себя всеобщее внимание даже на притерпевшемся левом берегу. Он одет в какой-то слишком узкий сюртук, в жилет без пуговиц, вероятно застегивающийся сзади, как детские лифчики. На огромной голове с длинными светлыми волосами едва держится цилиндр. И в то же время у него легкая, быстрая походка, быстрая речь под аккомпанемент каких-то отщелкиваний пальцами, словно он прикармливает из рук незримых птиц — свои быстрые и точные слова.
Это сосуществованье грузной массивности и легкой быстроты характерно для Волошина. Оно сказалось и в двух именах, которыми он подписывал свои произведения: «Максимилиан» и «Макс» Волошин. Слишком торжественное, массивное «Максимилиан» и слишком легкое, почти легкомысленное детски уменьшительное «Макс». Когда массивность проникнута и преодолена легкостью, получается истинно-прекрасное; таковы многие его стихи. Статьи же его всегда интересны, но иногда слишком грузны или слишком легковесны.
Большинство русской читающей публики знает только «Макса» Волошина. Знает и не любит. Слава, дурная слава его велика. Вокруг него, по его выражению, «колючая изгородь» недоразумений и предубеждений, какая-то аура скандала. Для многих, как гласит двустишие под карикатурой на него, –
В этом есть большая доля участия газетной травли, травят же Волошина за то, что он всем своим существом чужд русской интеллигенции.
Русский обыватель любит, чтобы все было по-простому, по-простецки. Его раздражает жест, поза. Поэтому в России не любят стихов и прозаику с трудом прощают хороший стиль.
В Волошине все раздражает обывателя: и изысканная эрудиция (кто догадается, что Иошуа Бен Пандира — это Иисус Христос?)[18]. И склонность к оккультизму, и глухо-торжественная манера читать стихи, и любовь к парадоксам, и нелюбовь к Репину.
Кажется, что он обладает особым секретом бесить публику; в 1905 году он пишет «Ангела мщенья». Во время войны, когда почти все поэты бряцали на патриотических лирах, — он издает книгу стихов, проникнутую своеобразным метафизическим интернационализмом. После поражения пишет прекрасное стихотворение, обращенное к России: «Люблю я тебя побежденной», вызывающее недоразумения[19]. И особенно удачно выбирает момент для нападок на Репина[20]. Недаром на его лекции систематически ходят какие-то «барышни-свистуньи», чтобы ему шикать. Ему не прощают даже вычурности его собственного христианского имени — «Максимилиан».
И все же я думаю, что это явление временное. Русская публика слишком несправедлива к Волошину. В этом залог примирения: когда-нибудь читатели поймут свою ошибку и захотят ее искупить. Они увидят, что Макс Волошин <…> интересный и талантливый писатель, что его работа о Сурикове блестяща[21], что его знание французской литературы — незаурядно.
Оценят его эрудицию, блеск его фельетонов, и прежде и больше всего своеобразную красоту его стихов.
Владимир Хазан. «От книги глаз не подыму» (О личности и творчестве Михаила Цетлина). Послесловие
Амари (М. Цетлин)
Поэт, стихи которого собраны в этой книге, безусловно, не принадлежит к разряду ведущих имен в русской поэзии ХХ века. Сам он, определяя меру отпущенного ему поэтического дарования, полагаем, не из лукавого самоуничижения, а вполне сознавая истинные пропорции в столь деликатной области, как творческий талант, определял себя, апеллируя к известным строчкам Е. Баратынского о «малом даре» («Мой дар убог и голос мой негромок»), которые О. Мандельштам сравнил с бутылкой, брошенной в океан в надежде быть прочтенными провиденциальным читателем:
11
Спектакль «Свадьба Зобеиды» был поставлен в московской частной студии К. Крафта в 1909 г., «Веер» — в Камерном театре в 1914 г.
12
Имеются в виду шедший в рамках «Русских сезонов» С.П. Дягилева балет-опера «Золотой петушок» на музыку Н.А. Римского-Корсакова (поставлен М. М. Фокиным).
13
Цетлин ошибается: балет «Подводное царство» (из оперы Н.А. Римского-Корсакова «Садко») был поставлен М.М. Фокиным в 1911 г. и оформлен художником Б. Анисфельдом.
14
Премьера оперы-балета «Золотой петушок» (музыка Н.А. Римского-Корсакова, хореография М. Фокина) в рамках «Русских сезонов» С. Дягилева состоялась в Paris Grand Opera 21 мая 1914 г.
15
Из эпиграммы Пушкина «Журналами обиженный жестоко…» (1829), направленной против историка М.Т. Каченовского (в то время редактора «Вестника Европы»). Основанием для эпиграммы послужил донос Каченовского на цензора, разрешившего к печати статью, в которой якобы были не литературные, а личные выпады против него.
16
У Пушкина:
Иная брань, конечно, неприличность,
Нельзя писать:
17
Автор данных строк неизвестен (чаще их приводят со словом «ужасный» вместо «беспутный»). Стихи были написаны на стене коктебельского кафе «Бубны» рядом с карикатурой на Волошина (стены кафе расписывал А. Лентулов). Выражаю признательность З. Давыдову за сообщение этих сведений.
18
Иошуа бен Пандира (Пантера), т. е. Иисус, сын Пандира, римского легионера (согласно талмудическому толкованию), упоминается в XIV-м сонете из волошинекого венка сонетов «Lunaria» (1913).
20
Волошин резко критиковал картину И. Репина «Иван Грозный и сын его Иван» за приверженность автора натуралистическому стилю. Ирония Цетлина о выборе Волошиным особенно удачного момента для «нападок на Репина» связана с тем, что его брошюра «О Репине» (М., 1913) вышла как раз после того, как в Третьяковской галерее некто А.А. Балашов варварски изрезал репинское полотно.
21
Фрагменты из монографии Волошина о В.И. Сурикове публиковались в газете «Речь» (1916. 13 июня) и журнале «Аполлон» (1916. № 6/7).