«Вот она, разгадка, — успел подумать Лопухнин. И ещё он успел подумать: — Всё тайное и загадочное — просто. Просто и постижимо».
Но это ещё бабка надвое сказала. Что просто, а что загадочно.
2. Старичок Брунгильды
До Лопухнина ходил у Брунгильды в друзьях-любовниках один старичок — сразу после короткого романа с городским антисемитом она его осчастливила. Натуральный пожилой одуванчик, с белой головой, бородой и усами. Он, когда Брунгильду на погребении антисемита увидел, у него откровенно слюни потекли. И Брунгильда за это сразу его полюбила. Нарушив профессиональное кредо не заводить отношений с потенциальными клиентами. Совет директоров компании служебных романов между персоналом и клиентурой не одобрял. Боясь, что последняя скидку может попросить, пользуясь своим ложно-приближённым к фирме положением. Но и на старуху бывает проруха. Как известно.
— Ты у меня прямо дед Мороз, — сказала старичку Брунгильда в грустный день их встречи. Но в считанные часы произвела переоценку вечных ценностей и сказала: — Нет, ты не дед Мороз, ты дед Огонь!
И старичку это определение понравилось невероятно и польстило до такой степени, что он обещал купить Брунгильде мотороллер «Хонда» с коляской и оставить дом свой после смерти. На вечную память и чтобы в нём жить.
— Правда, умирать в обозримом будущем я не планирую, — говорил старичок. Но дом на южной окраине Розенбурга был у него действительно большой, не дом, а целая недвижимость. Двенадцать комнат на трёх этажах, не считая санитарных, подсобных и гаражных помещений. И отопление не печное, а центральное.
Во всяком случае, так сам старичок описывал. Брунгильда видела его дом исключительно снаружи, из машины — когда заезжала, чтобы взять старичка и увезти. Он же к себе не приглашал её категорически. Даже на порог не приглашал. Сам всегда выходил и нервно, как ждёт любовник молодой, её поджидал. Прохаживаясь. И любовь их обычно проистекала на её суверенной территории или в городских общедоступных заведениях. Типа ресторанчиков маленьких и уютных, где можно пива выпить с сосисками и посидеть, отдыхая всеми членами от повседневной жизни.
Брунгильде было же, от чего отдыхать. Её в этот Розенбург командировали открыть филиал трансъевропейской похоронной компании «Heimkehr»[8] и работать в нём ненормировано. И старичку, хоть он не трудился никогда в поте лица, будучи по матери графом, тоже отдых требовался. Всё же устал он за долгие годы, и груз прожитых лет его томил.
А то, что близкий Freund не пускал Брунгильду к себе, в сферу её понимания, конечно, не умещалось. Он, правда, говорил:
— Я ж не только тебя, я никого не пускаю, одну Putzfrau. — И говорил: — Мой дом — моя крепость. Ну, блажь у меня такая великобританская, блажь и прихоть. Могу я иметь одну-единственную прихоть на склоне лет?
— Да пожалуйста, — сказала ему в конце концов Брунгильда. — Имей хоть прихоть, хоть блажь, хоть Putzfrau.
А Putzfrau эта, уборщица другими словами приходящая, работала у старичка много лет, зим и вёсен. И работалось ей у него с течением времени всё лучше. Потому что с годами приходилось убирать всё меньше и меньше комнат. Когда она была молодая и нанялась ухаживать за этим домом, она убирала его целиком. Но наступал день, и очередная комната оказывалась запертой. Ключи от запертых комнат хозяин всегда хранил на себе, привязывая цепочкой к шее. Она сначала предлагала, мол, отоприте закрытые помещения, я их приберу под вашим неусыпным контролем, а впоследствии перестала предлагать. Потому что ни разу ни одну комнату не открыл ей хозяин. Только кричал: «Ни в коем случае! Вы не имеете права». И последнее время она убирала всего четыре комнаты на верхнем этаже плюс санузел с кухней. Убирала и гадала, что с нею будет, когда комнаты кончатся:
— Неужели, — гадала, — пополню я собой многомиллионную армию безработных и не смогу проводить отпуск на островах Зелёного Мыса.
Да, странноватый был в некоторых аспектах этот старичок. Возможно, потому, что был он не простой, а особенный. Недаром Брунгильда отметила его своим вниманием. Она всё необычное противоположного пола интуитивно вниманием отмечала. И много раз повторяла старичку:
— Ты у меня, — повторяла, — особенный.
А он говорил ей:
— Не возражаю, — и пощипывал её исподволь.
Но о своей главной, отличительной, так сказать, особенности он Брунгильде не говорил ни одного лишнего слова. И вообще не говорил. Пока время не пришло сказать. В смысле, заявить во весь голос, так заявить, чтоб мир услышал и вздрогнул, чтоб пресса, общество и прочие люди доброй воли пришли в недоумение и пали ниц.