— Я сдаюсь, — сказала Клод. — С тех пор как вы вернулись, все манеры, которым я их учила, полетели за борт. Значит всё решено, не так ли, вы идёте на встречу с Эсклавье?
— Давайте не будем начинать всё снова. Более того, я надеюсь привести его сюда на ужин, а также повидаться с Маренделем, если смогу…
— Меня здесь не будет. Если так пойдёт и дальше, мы дождёмся вторжения ваших сержантов и рядовых в эту гостиную.
— Я бы совсем не возражал, если бы это случилось, дорогая, но видите ли, они все мертвы.
Жак де Глатиньи оглядел гостиную с её картинами, доспехами, штандартами и оружием, развешанным на стенах. На полках стояли ряды миниатюрных пушек — настоящий маленький музей войны.
Этот испятнанный и изодранный старый флаг был привезён из-под Ватерлоо, а тот внушительный меч, которым мог орудовать только великан, принадлежал коннетаблю. Большая хрустальная люстра была захвачена в Италии, а роскошные ковры привезены генералом Гарданном, которого Наполеон послал в Персию, чтобы убедить шаха встать вместе с ним против англичан. В стеклянной витрине висел усыпанный звёздами плащ великого магистра Мальтийских рыцарей, а на стойке стояла продырявленная кираса офицера папских зуавов[95].
Да, в самом деле, что сказали бы Башелье и Берманжю, Мустье и Дюпон, Меркилов и Жавель, если бы оказались здесь, среди этих пережитков истории? А Сергона с его радиостанцией, которая как будто пожирала ему спину? Но их тела теперь гнили в долине Дьен-Бьен-Фу.
Он оторвал от себя детей, будто те были виноградными гроздьями, и пошёл одеваться. Он почти опоздал на встречу с Эсклавье. Он чувствовал себя непередаваемо усталым. Ему хотелось жить в сельской местности, одному в деревянной хижине, бродить по лесам в грубых башмаках, питаться хлебом, вином, сырым луком, сардинами и яйцами… в одиночестве… и молитве… в поисках той таинственной нити, которая нужна ему, чтобы провести себя через это новое существование, где он обнаружил, что генералы могут быть идиотами, а собственная жена — незнакомкой.
И всё же он первым пришёл в бар «Брент» и чуть было не заказал виски, но потом передумал — от этой привычки ему придётся избавиться. С его капитанским жалованьем, женой, помешавшейся на величии, пятью пыщущими здоровьем детьми, и квартирой, похожей на Музей армии, виски было запретной роскошью.
— Бармен, портвейну, пожалуйста.
— Уж конечно ты не будешь пить эту пакость, — воскликнул Эсклавье, врываясь внутрь. — Бармен, два виски, пожалуйста.
— Доброе утро, капитан, — сказал Эдуар.
Бармен одарил Филиппа Эсклавье заговорщической улыбкой.
Впервые Филипп увидел своего друга в гражданской одежде: он был удивлён. Хотя де Глатиньи был одет с особой тщательностью, в довольно старомодном синем костюме, от которого попахивало нафталином, он выглядел каким-то сморщенным, исхудавшим и меньше, чем на самом деле. Положив рядом с собой на стойку шляпу с подвёрнутыми полями и перчатки, он сел верхом на барный стул, точно в седло. Черты лица осунулись, улыбка была печальна. Изо рта торчала дрянная погасшая носогрейка.
Эсклавье положил руку ему на плечо, как делал там, на высокогорьях мяо.
— Ну что, Жак?
— Ну что, Филипп?
— Каково оно — вернуться?
— Я обнаружил, что мои дети сильно выросли. С ними я веду себя как дряхлый старый папаша, не знающий куда девать свою любовь — дрожу за них, им придётся жить в мире термитов, который мы когда-то знали. Жена привыкла быть одна — обрела уверенность в себе, определённое чувство независимости. Великая наша трагедия в том, что в лагерях Вьетминя мы развивались сами по себе, вдали от наших семей, нашего социального класса, нашей профессии и страны. Так что вернуться не так-то просто.
— С вьетами проблема была чересчур проста. Всё сводилось к одному — выжить. Некоторые из нас пошли чуть дальше и попытались понять это.
— Я снова видел Маренделя.
— И что?
— Он счастлив, он притворяется счастливым… но…
— Да, у него есть талант к спектаклям.
— Его обвиняют в том, что он стал коммунистом.
— Маренделя?!
— Мне пришлось заступиться за него и теперь я, в свою очередь, прослыл сочувствующим.
Эсклавье снова заговорил сухим презрительным тоном:
— Армия — самое большое сборище грязных собак и дураков, с которыми я когда-либо сталкивался.
— Тогда что ты там делаешь?
— Это ещё и место, где ты встречаешь самых самоотверженных людей и самых верных друзей.
— Ты уже побывал дома?
95
Папские зуавы — лёгкая пехота, сформированная в 1860 году французским генералом Луи де Ламорисьером для защиты Папского государства, — не носили кирас. Вероятно, автор спутал их со швейцарскими наёмниками на службе Франции, которые как раз щеголяли в кирасах.