Мишель внезапно вспомнил то персидское выражение, которому придавал глубокое значение: «Пусть буду я твоим жертвенным животным».
Он заметил, что воцарилась полная тишина, а большая часть зрителей поднялась в ожидании чего-то. Он заговорил сдержанно и хладнокровно.
— Я рад снова видеть тебя, Филипп.
— Я не рад. Я повторю свой вопрос: что моя страна сделала тебе, чтобы ты думал только о том, как её уничтожить?
— Разве это и не моя страна?
— Нет, это не так.
— Потому что я еврей?
— Нет. Гольдшмидт тоже еврей, но это всё равно его страна.
— Потому что я прогрессист?
— Гольдшмидт тоже считает себя прогрессистом, и это всё ещё его страна.
— Тогда почему?
— Потому что ты мелкий грязный засранец. У тебя нездоровая склонность к несчастьям, разложению и поражению. Ты прирождённая сводня, раболепная и льстивая…
— Я спас тебе жизнь в Маутхаузене.
— Не ты, а твои хозяева… коммунисты. Это Фурнье вычеркнул моё имя из списка. Фурнье и я не сходимся во взглядах, но, по крайней мере, уважаем друг друга.
— К чему этот скандал?
— Мне посчастливилось найти тебя в окружении особенно отборной компании ослов, потаскух и снобов. Я не мог устоять перед таким удовольствием. Завтра мы продезинфицируем это место… с помощью ДДТ[97].
— Это возмутительно! — пронзительно выкрикнула преподавательница философии.
— Мадам, я у себя дома. Забавно, но среди всех этих друзей народа я не вижу ни одного представителя рабочего класса, а среди этих Бойцов за Мир нет ни одного, способного обращаться с винтовкой. И ни одного коммуняки. Коммунисты не такие, как мы. Они куда более нетерпимы. Они берегутся инфекции, следят за чистотой и опорожняют свои отбросы на головы других. Они заполнили ими мою гостиную.
«Не так уж всё и плохо, — сказал себе Вайль, — пока он придерживается обобщений. Возможно, он не будет говорить о Маутхаузене и причине, по которой меня отправили в лагерь… возможно… потому что Фурнье наверняка всё рассказал ему об этом. Он чувствительный человек, старина Филипп. Пусть он немного груб, но боится причинить боль сестре или опозорить имя семьи. Отправлен в лагерь за деятельность на чёрном рынке. В конце концов, нужно было жить, вернее, выживать. Филипп не может этого понять. Эсклавье веками трудились в сфере почёта и тонких чувств. Теперь, когда я твёрдо стою на ногах, то готов чувствовать так же утончённо и даже больше, чем кто-либо другой!»
— Ты пьян, Филипп?
Он не мог удержаться, чтобы не спровоцировать шурина. Возможно, Филипп сейчас ударит его, уложит на месте, как он сделал это в лагере, когда поймал его на краже чужого пайка. Тогда Вайль испытал волнующее ощущение блаженства — очень странное ощущение.
Голос Филиппа был далёким и отчуждённым.
— Я ещё недостаточно пьян. Вайль, ступай и принеси немного спиртного, потому что в моём доме пьют спиртное, а не травяной отвар. Мы с тобой вместе напьёмся в стельку. Нет, с нами все напьются в стельку, даже кюре. К делу, Мишель, мальчик мой, меня мучает жажда. Давай, ты знаешь, какие напитки выбирать, не рассказывай басни…
На этот раз намёк был направлен точно в цель. Вайль продал немцам запас контрабандного алкоголя, вот почему его отправили в Маутхаузен…
Филипп был пьян. Виллель взмок от любопытства. Он чувствовал, что вот-вот откроется какая-то по-настоящему пикантная тайна.
— Поторопись, Мишель.
Вайль медленно оторвался от каминной полки.
Капитан открыл ему дверь и вытолкнул наружу. Гитте тоже вскочила на ноги, как будто заклинание, которое приковывало их всех к месту, оказалось разрушено. Она тёрлась головой о грудь Филиппа, она кусала его, целовала, царапала, она смеялась, плакала и ласкала его лицо.
— Наконец-то ты вернулся, Филипп. Я касаюсь тебя, целую тебя. Сегодня вечером ты как всегда такой же небритый.
Тяжело дыша и отдуваясь, старый Гольдшмидт схватил капитана за руку и прижал её к своему толстому животу — он всхлипывал, отчего выглядел ещё уродливее, чем обычно.
— Почему ты не дал нам знать? Мы бы приехали и встретили тебя на станции или в Марселе…
Виллель закурил сигарету и задумался:
«Это совсем не забавно, все в слезах. Слишком банально, но всё же только что мы были очень близки к моменту истины. Интересный этот капитан, очень интересный. И он — большая любовь крошки Гитте, вы только посмотрите!»
Гости Вайля один за другим проходили мимо, не смея взглянуть на Филиппа, который всё ещё стоял возле двери. Доминиканец на ходу произнёс елейным тоном:
97
ДДТ (в быту чаще: дуст) — инсектицид от комаров (особенно малярийных), а также вредителей хлопка, соевых бобов и арахиса. Белое кристаллическое вещество без вкуса и почти без запаха. В настоящее время запрещён к использованию во многих странах, так как способен накапливаться в организме животных и человека.