— Пожалуйста, считайте этот визит совершенно личным — визит ученика к учителю, ничего более. Вы говорили нам: «Мир движется к социализму, национализм умирает, войны станут невозможными, потому что люди больше не хотят их, а марионетки, подобные Гитлеру и Муссолини, будут осмеяны…» Теперь весь немецкий народ стоит за фюрером, и я имею в виду народ, рабочий класс. Во главе своего танкового эскадрона я пересёк Францию от Туркуэна до Байонны за две недели. Демократии оказались неспособны сражаться, и Европа будет восстановлена вокруг германской нации и её легенд. Вы ошибались, профессор.
— Возможно.
— Мой ординарец ждёт меня снаружи на лестничной площадке с кой-какой провизией. Я был бы рад разделить её с вами и продолжить эту дискуссию за ужином.
Филипп выскользнул из рук отца.
— Нет. Вон отсюда! — сказал он немцу.
Отец запротестовал:
— Замолчи, Филипп!
А затем попытался объяснить:
— Я принимаю здесь своего бывшего ученика, а не врага. Пожалуйста, простите его, месье Ратс.
Немец улыбнулся.
— Молодой человек, некоторые шестнадцатилетние мальчики уже испытали горький вкус войны, а другие — умерли с винтовкой в руках. Я считаю, что будь я в вашем возрасте, будь я французом, я бы не ограничился простой невежливостью. Я пришёл сказать вашему отцу, что если большинство из нас следует за фюрером, то меня нет среди них. Я всё ещё хочу верить в его уроки, несмотря на то, что они так жестоко противоречат фактам, но я остаюсь верен своей стране. До свидания, профессор, до свидания, молодой человек.
Немец надел фуражку, отдал честь, щёлкнув каблуками, и вышел из комнаты.
— Что на тебя нашло, Филипп?
— Я думал, он собирается оскорбить тебя.
— Из-за тебя нас могли арестовать.
А потом, вскоре после этого, наступил тот вечер 17 октября 1941 года. Отец писал, запахнув плотный халат, время от времени останавливаясь, чтобы подуть на пальцы. Филипп, завернувшись в одеяло, пытался сосредоточиться на лекциях. Это был «Заговор в Амбуазе».
Антуан де Бурбон и принц де Конде ограничились тем, что тайно поощряли всех врагов Гизов… Конфликт начался бы в их пользу, будь озвучен формальный вызов: двусмысленная позиция, которая низводила оппозицию Правительству до роли заговорщиков…
Филипп захлопнул книгу Лависса и бросил её на ковёр.
— Они воюют в России, отец, тысячи молодых людей гибнут… а я тем временем читаю «Заговор в Амбуазе».
Склонившийся над лампой профессор Эсклавье поднял голову.
— Всё это нас не касается, Филипп, а вот «Заговор в Амбуазе» — часть твоей лицейской программы. За последний год ты практически не продвинулся в занятиях. Слишком прислушиваешься к отголоскам внешнего мира.
— Евреям приказали носить жёлтую звезду. Если бы наш старый друг Гольдшмидт был в оккупированной зоне, ему бы тоже пришлось носить её, как и маленькой Гитте.
— Немцы неправы, совершенно неправы, но эти волнения на улицах глупы и преступны.
— Ты слышал, что сказал мне гауптман Ойген Йохим Ратс: «Если бы я был французом, я бы не ограничивал своё сражение невежливостью».
— Разум всегда возьмёт верх над грубой силой.
— Дядя Поль…
— Поль занимается своими обычными трюками. Исключён из педагогического корпуса за отказ что-то там подписать в пользу Маршала[100].
— Он был совершенно прав.
— Его долгом было продолжать воспитывать новые поколения.
В дверь просунула голову Жаклин — она стала весьма красивой.
— Там два господина хотят тебя видеть, папа. Один из них — твой бывший ученик. Они запыхались, как будто бежали.
— Пусть войдут.
В старых солдатских ботинках и шинелях, выкрашенных в коричневый цвет, Мурлье и Бёден походили на парочку нищих. Несмотря на холод, оба взмокли от пота. Мурлье тёр свой нос, который был плоским, как у негра.
— Видите ли, — сказал он, — мы только что уложили одного типа из гестапо, француза, коллаборациониста — подстрелили прямо возле его дома одним выстрелом из револьвера.
Бёден тоже заговорил, но тяжёлое дыхание делало фразы отрывистыми и короткими:
— Мы только ранили его… я впервые пользовался револьвером… Через три часа нас выследили и опознали… мы не можем вернуться туда, где живём… Надо отправляться в Англию и присоединиться к де Голлю… Мурлье говорил: «Профессор Эсклавье — единственный, кто может вытащить нас из всего этого. Мы вполне можем ему доверять…»
Этьен Эсклавье поднялся на ноги:
— Мне очень жаль, но я ничего не могу для вас сделать.
100
Прозвище Филиппа Петена (фр. Philippe Pétain) — военного и политического деятеля, маршала Франции с 1918 года. В 1940 году во время начавшейся войны с Германией был назначен премьер-министром, а после падения Франции до 1944 года возглавлял коллаборационистское правительство, известное как режим Виши. После окончания Второй мировой войны был осуждён за государственную измену и военные преступления.