Мурлье испуганно вздрогнул:
— Что?!
— Я не знаю де Голля и не желаю знать, а ещё я не одобряю насилие и не хочу быть замешанным в этом убийстве.
— Убийство! Но разве не вы сказали: «Те из нас, кто окажется настолько преступным, чтобы стать союзником наших врагов, должны умереть, каждый из нас имеет право быть их судьей и палачом. Фашизм — преступление против души…»
— Возможно, я и написал это… Тогда шла война. С тех пор наступило перемирие. Я никогда не просил вас убивать людей на улицах, это может спровоцировать репрессии. Более того, я никого из вас не знаю. Повторюсь, я ничего не могу для вас сделать.
— Я был одним из самых прилежных ваших учеников, профессор. Я посещал ваши лекции, я прочитал все ваши книги и статьи. Раз уж вы принадлежали к СФИО[101], я тоже вступил туда; раз уж вы сказали, что мы должны бороться с фашизмом, я вызвался добровольцем… И теперь вы даже не узнаёте меня: Мурлье, Эжена Мурлье…
Он повторил своё имя с каким-то нелепым отчаянием. Бёден вмешался:
— Вы меня, само собой, не помните. Я из Канталя, механик в деревушке недалеко от Орильяка. Мурлье нашёл у нас укрытие. Он наговорил мне кучу чепухи, я поверил ему и отправился за ним в Париж. Похоже, вся эта трескотня была вашей.
Он пожал плечами:
— Ну же, Эжен, разве ты не видишь? Твой профессор попросту сдал назад. Нам лучше уйти, пока ветер в голове не подтолкнул его звякнуть в полицию.
Филипп вскочил, пытаясь освободиться от укутавшего его одеяла. И крикнул:
— Неправда!
— Гляди-ка, теперь и парнишка встревает, — просто заметил Бёден.
— Постарайтесь понять, — сказал им профессор, — поставьте себя на моё место. Я — литератор. Мне нужно закончить книгу — не мне вмешиваться в такие вот затеи. Я слишком стар для такого рода вещей.
— Идёт война, — сказал Мурлье.
Филипп видел, как его кумир тает, точно воск. Презрение или, скорее, удивление, которое он прочел на лицах Мурлье и Бёдена, жестоко ранило его.
— Мы уходим, профессор. Всё, о чем я прошу, — чтобы вы чуточку подождали, прежде чем вызывать полицию.
— Я иду с вами, — сказал Филипп.
Он неуклюже натягивал обувь, не желая смотреть на отца. Было трудно надевать клетчатую шерстяную куртку. Они вышли втроём, и, когда Филипп захлопнул за собой дверь, он услышал душераздирающий крик отца.
Они сели в метро и вышли на станции наугад, потому что не знали, куда идти. Станция носила название «Гамбетта». Мурлье посчитал это хорошим предвестием — он верил в знамения. Гамбетта[102] сбежал из осаждённого Парижа на привязном аэростате. Они зашли в кафе с затемнёнными окнами и заказали крепкий мясной бульон. Это был один из безалкогольных дней[103].
Год спустя профессор Этьен Эсклавье услышал, что его сына схватили и пытали немцы.
Филиппа пытали шесть часов, а профессора — несколько месяцев. У него развилось отвращение ко всему, что хотя бы отдалённо было связано с насилием, жестокостью, армиями и полицаями. Он забыл о своём малодушии — он перестал быть «этим зайцем Эсклавье», как прозвали его некоторые из коллег, хорошо его знавшие.
Однажды в Сорбонне, не в силах больше сдерживаться, он посвятил теме пыток целую лекцию. Это было чрезвычайно волнующе — снова он был великим вдохновенным рупором Народного фронта, и закончил фразой, которую никто не понял:
— Я могу говорить о пытках, я знаю, на что это похоже, я страдаю от них еженощно.
Ученики поднялись на ноги и зааплодировали. На следующий день курс лекций профессора Эсклавье был приостановлен.
Гольдшмидт описал этот случай Филиппу, но только восемь лет спустя, когда капитан только-только репатриировался из Индокитая, а его отец был уже мёртв. Он добавил:
— К концу жизни Этьен Эсклавье приходил в ярость всякий раз, когда кто-нибудь упоминал войну. Он очень страдал из-за того, что ты был в Индокитае. Но что такое на тебя нашло? Почему ты остался в армии?
Филипп дал ответ, который был не совсем правдивым, но в то же время и не совсем ложным:
— Сперва я остался в армии из отвращения к тому, что увидел, вернувшись после лагеря, позже — по привычке, а сейчас — потому, что такая жизнь мне подходит.
Отвращение он, несомненно, испытал, вернувшись из Маутхаузена. Его обременял Мишель Вайль, которому, жалкому и невыносимому, как потерянная собака, некуда было идти. Профессор был ошеломлён, снова увидев своего сына. Он рыдал, обнимая его и гладя пальцами по лицу, будто слепой. Счастливые и преисполненные облегчения, они строили всевозможные планы, один из которых состоял в том, чтобы хорошенько отдохнуть в Авиньоне у дяди Поля. Жаклин и его мать уже отправились туда.
101
СФИО (фр. Section Française de l'Internationale Ouvrière) — «Французская секция Рабочего интернационала», социалистическая партия, существовавшая во Франции с 1905 по 1969 год. Прямая предшественница французской Социалистической партии.
102
Леон Мишель Гамбетта (фр. Léon Michel Gambetta, 1838–1882) — французский республиканский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 годах.
103
Во Франции с 1940 года по вторникам, четвергам и субботам были безалкогольные дни. Сначала — чтобы внести вклад в ведение войны, во Франции Виши — для борьбы с физическим и моральним падением. То есть, герои не могли заказать выпивку и заказали бульон. (Прим. редактора.)