— Поль творил чудеса во время войны, — сказал профессор небрежным, брюзгливым тоном. — Но ты же знаешь, он упрям как мул. Он не хочет ничего понимать и делает всё возможное, чтобы помешать единству социалистической и коммунистической партий. Де Голль держит его в кулаке. Он был щедр с ним и сделал комиссаром Республики. Но я всё ещё не потерял окончательно надежды переубедить его… Через два месяца, Филипп, состоится специальная сессия экзаменов для тех, кто вернулся с войны или из концлагеря. Ты успеешь сдать экзамены в лицее экстерном, программу сейчас сильно упростили и тебе помогут.
Несколько дней спустя профессору позвонил секретарь организации узников концлагерей и участников Сопротивления, где он состоял и которая контролировалась коммунистами.
Филипп сидел на корточках и играл с кошкой. Оно было чудесным — это тёплое, живое существо. Когда он позволил себя покусать, когда погладил чёрную шкурку, то наконец начал понимать, что свободен, что может встать, выйти, послушать музыку, выкурить столько сигарет, сколько ему захочется, и попросить кухарку приготовить малиновый пирог. Через открытые французские окна он слышал крики детей, игравших в саду.
Повесив трубку, отец вернулся и погладил его по голове.
— Они побрили тебе голову?
— Да, как и всем.
— Как ты похудел! Не чувствуешь себя усталым?
— Нет, всё хорошо.
— Ты сильно страдал?
— Сейчас уже и не помню.
— Мне только что позвонили из Ассоциации участников Сопротивления и узников концлагерей. Они организуют большую встречу в «Саль Ваграм»[104]. Я должен открыть собрание. Там будет много твоих друзей-лагерников: Ривьер, Полен, Жюдерле, Фурнье… это Фурнье позвонил мне.
— Они все коммунисты лагеря.
Отец, казалось, не слышал.
— Они были бы рады, если бы ты пошёл со мной сегодня вечером и надел свою форму узника концлагеря.
— Я сжёг свою форму. Она пропахла газовыми камерами и человеческими испражнениями, а ещё всеми теми подлостями, которые мне приходилось делать, чтобы выжить.
— Твои друзья из Маутхаузена просили меня напомнить тебе, что если ты вернулся живым, то частично обязан в этом коммунистам.
Затем слово вставил Вайль:
— С формой нет никаких проблем. У ассоциации есть новые, которые мы можем надеть. Я попросил для тебя самый большой размер.
— Значит ты тоже участвуешь в этой игре, да?
— Но я думал…
— Теперь, когда вопрос решён, — сказал профессор, — я бы хотел зачитать вам черновик моей речи. Тема — обман. Только что завершились четыре года обмана, в котором мы жили…
— Вопрос ещё не решён, — сказал Филипп. — Я не пойду, и у меня нет желания переодеваться. Обман продолжается по-прежнему. Я помню твои выступления на радио… После того, как убили агента Гестапо. Я не хочу больше вспоминать об этом.
— Произошло некое недопонимание с твоими друзьями…
Филипп заперся в своей комнате. И всё же профессор произнёс свою речь в «Саль Ваграм». Вайль отправился вместе с ним, одетый в форму узника концлагеря. Поэтому многие из собравшихся подумали, что Вайль — его сын. На следующий день профессор зачислил его своим секретарём, а месяц спустя Филипп Эсклавье отправился в Индокитай.
Филипп знал, что не этот случай продиктовал его решение, скорее послужил предлогом. Его попытка возобновить учёбу не увенчалась большим успехом. Долгие интеллектуальные усилия всегда вызывали у него отвращение. Филипп обладал ясным умом, но ему не хватало прилежания, и было то, что де Глатиньи с лёгкой иронией называл «леностью удачно рождённого». Умственная деятельность и мечты несовместимы, зато действие подходит для большей части мечтаний.
Филипп обнаружил, что военная жизнь соответствует определённой форме лени. Бытие офицера очень неравномерно распределено между моментами трудностей, усталости и опасности и долгими периодами бездействия и отдыха. В моменты наивысшего напряжения офицер может быть вынужден, несмотря на страх, голод и усталость, совершать необычайные подвиги, которые превратят его — но только на мгновение — в кого-то более великого, более бескорыстного и более бесстрашного, чем другие люди. В периоды бездействия он движется с медлительностью сонного медведя в собственном маленьком замкнутом мирке. Все его стремления под запретом или, во всяком случае, крайне ограничены правилами, ритуалами и обычаями, его шутки традиционны и даже проступки систематизированы.
104
Саль Ваграм (фр. Salle Wagram) — исторический концертный зал в 17-м округе Парижа, построенный в 1865 году. В 1981 году внесён в список официальных исторических памятников Франции.