Полковник Местревиль жил по другую сторону таможенного поста, между перевалом Испеги и старым мостом Сент-Этьен.
Отделённые от испанцев извилистой дорогой длиной более двух миль, французские таможенники бездельничали в казармах, чаще всего надев тапочки, в то время как карабинеры мерзли и томились ожиданием в горах. Когда Распеги посигналил, чтобы подняли шлагбаум, все таможенники подошли и пожали ему руку — у них были открытые весёлые лица и заговорщицкие манеры. Они уже обо всём прослышали.
Распеги почувствовал, как в нём закипает гнев. Он никогда не терпел фамильярности со стороны таможенников или жандармов.
— Я хочу видеть вашего сержанта, — потребовал он.
— Это я, господин полковник.
Сержант неуклюже отдал честь, поднеся руку к сидящему набекрень кепи — его голова напоминала тыкву.
— Прошлой ночью на перевале Юркиаг, на французской территории, совсем рядом с моим домом, несколько испанских карабинеров обстреляли меня во время прогулки.
— Но…
— Я прогуливался, я имею на это полное право, не так ли?
— Конечно, господин полковник.
— Чем вы, ребята, в это время занимались в своих тапочках в четырёх километрах от границы? Я собираюсь перенести таможенный пост на перевал.
Он резко взял с места. Таможенники больше не улыбались.
У полковника Местревиля были мощь дуба и упрямство мула, а голос гремел, как водопад. Он всегда носил кожаные краги со старыми бриджами для верховой езды и берет, который никогда не снимал с головы, строя из себя старого баска, убеждённого сторонника традиций. Но баском он был только по матери и носил имя, которое выдавало предков из Иль-де-Франса или Нормандии.
— Входи, — крикнул он Распеги.
Полковник Местревиль сидел за своим рабочим столом — маленьким узким столиком, который был меньше самого полковника.
— Садись вон там, передо мной.
Он яростно сверкнул глазами.
— Подполковник Распеги, ты, с тех пор как вернулся в отпуск, ведёшь себя, как слабоумный идиот. Нет, ни слова, сперва ты меня выслушаешь. Ты, похоже, не осознаёшь своего положения: самый молодой полковник французской армии, а вскоре и самый молодой генерал — и чем же он занимался в ту самую ночь, когда прибыл? Контрабандой. Ты помог переправить стадо мулов через границу под носом у карабинеров. Теперь эта история разошлась до Байонны. Умно, не правда ли? Во-первых, ты мог бы прийти и доложить мне об этом в мундире. В конце концов, именно мне ты обязан своим нынешним положением, а я твой старший по званию. Я ждал тебя в воскресенье — ты предпочёл напиться с бандой головорезов в деревенском кабаке. Но вернёмся к нашим мулам. Если бы эти коньос[120] карабинеры или таможенники поймали тебя, понимаешь, какой разразился бы скандал. Можешь ты представить себя в наручниках?
— Вы знаете, я никогда не позволил бы себя поймать…
— Конечно я знаю, ты, чёртов дурень. Ни одного Распеги никогда не удавалось поймать, если только он был жив. Как твой отец, как твой дядя Виктор. Гордые, горячие дураки, не уважающие ни законы, ни границы. Но так случилось, что ты французский офицер. Твоё звание, имя, которое ты носишь, легенда о твоей доблести обязывают вести себя должным образом. Тебя произвели в полковники — что ж, тогда постарайся вести себя как полковник, и прежде всего я не хочу слышать ни о каких проблемах с женщинами. Если ты когда-нибудь почувствуешь такое желание, поезжай и займись этим в Байонне. Тебе следовало бы жениться, но мы подумаем об этом позже. Конча, бестолочь, принеси нам немного испанского перно! Кстати, скажи своему брату, чтобы принёс ещё пять бутылок, у меня заканчиваются. И пусть пришлёт два окорока из Элизондо. Хорошо, а теперь, когда я с тобой разобрался, давай немного выпьем. Прежде всего, дай на себя посмотреть. Святая Дева! Стройный как су-лейтенант, а носишь звезду великого офицера Ордена Почётного Легиона. Тебе ведь всего тридцать девять, не так ли?
— Исполнилось в прошлом месяце.
— В мои дни всё это занимало больше времени, намного больше, и было куда сложнее: и если назначали кого-то из рядов, самое высокое, на что можно было надеяться — капитан или майор… Бог мой, кажется, ты вёл карабинеров за нос до самой Ибаньеты. Твой брат Фернан проиграл в этой игре — все традиции вымирают в стране Басков из-за этих паршивых туристов, даже контрабанда. Деньги разрушают всё.
Полковник Местревиль волосатой рукой медленно полил на сахар воду, которая начала капать в абсент и мутить его[121]. В тёплой комнате аромат, сперва слабый, стал затем более крепким и терпким, как июльское утро в баскских горах.
121
Традиционно абсент во Франции разбавляют водой, чтобы смягчить его горечь. При этом воду льют на кусочек сахара, который лежит поверх рюмки в специальной абсентной ложечке с отверстиями. Разбавленный абсент из ярко-зелёного становится желтовато-молочного цвета.