Вьетов охватила паника; они побросали оружие и попытались бежать, но чужаки сбивали их с ног, как кроликов — без ненависти, я уверен, но это медленное неумолимое продвижение было чем-то худшим, чем ненависть. Понадобилось немало времени, чтобы легионеры приняли человеческий вид, чтобы немного крови прилило к их щекам, чтобы этот ледяной демон покинул их. Затем некоторые начали падать — они даже не поняли, что были ранены. Это была великолепная атака, совершенно ошеломляющая, но мне она совсем не понравилась. Один батальон из двух был уничтожен. Я мог бы выполнить эту задачу с числом людей меньшим в десять раз.
Я бы ни за что на свете не стал командовать этими легионерами. Мне нужны люди, которые полны надежд, которые хотят победить, потому что они здоровее, хитрее и лучше обучены, и которые не готовы рисковать своей жизнью. Да, я хочу солдат, которые боятся и которым не всё равно — жить или умереть. Массовый психоз не мой путь. Может быть именно таким и был Верден?
Местревиль опустил глаза и из своего запаса исковерканных, приукрашенных воспоминаний бывшего бойца попытался вспомнить, каким был Верден.
Нет, всё было даже не так: тяжёлую человеческую массу, нагруженную, точно мулы, и увязающую в грязи, гнали вперёд — до того покорную, до того утомлённую и одуревшую, что никаких возражений у неё не было.
— Оставь меня сейчас, — сказал он Распеги. — Я должен закончить работу. Есть целая куча бланков, которые нужно заполнить. Быть мэром — это тебе не шутки. Мы пообедаем вместе. Возьми себе газету или книгу, или ступай на прогулку.
Распеги сел в свою машину и поехал к перевалу Испеги. Сидя на камне и жуя травинку, он наблюдал за облаками — они клубились над долиной и ветер уносил их. В нескольких ярдах позади него возвышался шлагбаум испанского таможенного поста. Он подозвал карабинеров, раздал им несколько сигарет и предложил выпить вина из бурдюка. Он не испытывал ни малейшей обиды за то, что они стреляли в него прошлой ночью. Просто слегка презирал, что они дали так легко обмануть себя. Его заинтересовало их оружие. Испанцы были вооружены винтовками, которые оказались не ахти и плохо ухожены, а снаряжение было слишком тяжёлым — он не мог представить их ползающими вокруг на четвереньках с такими увесистыми патронташами на животе. Конечно война не входила в их обязанности, они находились тут для предотвращения контрабанды, но Распеги был склонен верить — каждый трудоспособный мужчина рождён, чтобы сражаться, носить оружие и использовать его против других, таких же вооруженных мужчин.
Не слишком-то были увлечены своей работой эти карабинеры — дрожащие от холода андалузцы с оливковыми лицами. Следовало разместить здесь басков, но Франко опасался их. Мечты о нации басков промелькнули в голове полковника, но, подобно облакам в долине, вскоре рассеялись.
Напитанный дождём ветер донёс до его ушей отдалённый перезвон. Когда Пьер-Ноэль Распеги был пастухом, по звуку колокольцев он мог определить к какому хозяйству принадлежат овцы. В поместье Эскуальдарри колокольчики были самые звонкие, а в Ирригуайяне — самые пронзительные, «как стук сушёной горошины о хрустальный бокал» — говаривал делавший их старый Эншоспе. Этот секрет передал ему отец, который унаследовал его от своего отца, но старик не успел открыть его сыну, который уехал в Америку и больше не вернулся. Вместе с ним умерла одна из старейших традиций долины. Теперь у всех колокольчиков была одна и та же нота, а пастухи вместо того, чтобы карабкаться по горам, танцевать там наверху под звуки чисту и тонтона[124], всем баскам вперемешку, на границах Франции и Испании, которые они не желали признавать, затем наливаться вином, петь и драться… вместо этого пастухи отправлялись в Сент-Этьен и шли в кино. С испанцами всё было ещё хуже. Нация басков постепенно сводилась к смутному чувству ностальгии. Распеги родился на границе — от матери с испанской стороны и отца со стороны французской. Если бы не полковник Местревиль, он бы скорее дезертировал, чем пошёл на военную службу.