«Если бы вы были достаточно любезны, чтобы сообщить мне о своих передвижениях, я мог бы прошлой ночью послать к вам манёвренную группу[127]. Как бы то ни было, она будет здесь не раньше четырёх часов дня».
«Если бы я сообщил вам, господин генерал, вьеты узнали бы об этом и сразу же отошли. Если мы прождём до четырёх часов, вьеты продержатся до темноты и отступят. Я мог бы поиметь их в одиночку, но тогда у меня были бы большие потери, а я этого не люблю».
«Мне нужен этот батальон, Распеги».
Я остался с ним, это нормально. Я хотел получить этот батальон, а он мог мне его дать. Кроме того, с некоторых пор эта личность очаровала меня, я слышал о нём много хорошего и много плохого — мне не терпелось увидеть его в действии.
«Тогда мы войдём», — сказал Распеги.
Он указал на нечто вроде холмика посреди рисовых полей, между нами и деревней, расположенном от нас примерно в восьмистах метрах. Его венчала гробница мандарина[128].
«С этой кочки у нас будет более ясный обзор… и моя радиосвязь будет работать получше».
Мы брели по грязи, время от времени попадая под обстрел миномётов, а раз или два пулемётные очереди заставили нас укрыться за земляными плотинами полей. Я почти забыл, что такое война для пехотинца. Распеги с лихвой мне об этом напомнил. Я запыхался и спотыкался на каждом шагу, а он даже ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, иду ли я за ним.
Он установил две своих рации за гробницей, казалось, удивился, обнаружив меня там рядом с ним, и немедленно начал выдвигать людей на позиции. Он держал передатчик в руке — вся его сеть работала на одной частоте, — и через головы командиров своих рот обращался непосредственно к офицерам взвода. Его скрипучий, завораживающий, пылкий голос транслировался через все остальные передатчики и сплёл вокруг батальона нечто вроде паутины, в которую попали пятьсот человек.
Он начал с того, что осторожно «разогревал» своих парашютистов, измученных ночным маршем и боями — так держат над огнём влажный деревянный лук, чтобы не сломать его, прежде чем натянуть. Он вдохновлял их своей жестокостью и силой, наполнял их надеждой и задором перед предстоящим наступлением. В его голосе звучал рёв охотничьих рогов, суля пронзительные крики доезжачих.
«Привет, Ванье. Назови мне своё точное местоположение, я не очень хорошо тебя вижу… Так, понял, рядом с маленькой пагодой. Осторожно, там за стеной бамбука — пулемёт. Ты должен был его заметить, когда он нас обстрелял. Жюв, не высовывайся!»
Он повернулся ко мне.
«Жюв — су-лейтенант; он только что присоединился к нам: прямо весь плюмаж и белые перчатки[129]. Хочет поиграть в героя в своём первом наступлении, и только прикончит себя со всем своим взводом. Теперь я не могу лишить его этого самого — наступления. Он быстренько начнёт, но остальные тоже не будут сидеть сложа руки и не дадут ему играться в героя одному. Так что это будет настоящее состязание в скорости. Жюв подчиняется приказам Эсклавье. У них будет самая трудная работёнка. Триста метров в полный рост по открытой местности, прежде чем начать рукопашную — это будет долго. Мерса!.. Мерса — бывалый старший аджюдан, стойкий парень. Он может продержаться пятьсот метров… Не забудь, Мерса, ты отправишь свои миномётные снаряды в стену бамбука, прямо напротив взвода Жюва, затем присоединишься к нему и будешь держаться рядом. Понял? Так… Мерса знает, господин генерал, что я подвожу его замыкающим в тыл. Заткнись, Эсклавье, дай мне сказать. Что ты там сказал? Будешь ждать сигнала, как все. Ты дальше всех? И что? Будешь бежать быстрее».
С каждым из своих людей он менял тон: дружелюбный, суровый или ироничный, но с Эсклавье всё было иначе — с ним он говорил с глубокой привязанностью, похожей в чём-то на страсть или любовь.
Распеги повернулся ко мне и сказал.
«Эсклавье командует ротой, где служат Жюв и Мерса, — он безупречен».
Хотя ваш Распеги не отдал ни одного стандартного приказа, я чувствовал, что его батальон находился в абсолютной готовности, все его роты на позициях… люди, напружинив мускулы, готовы были броситься вперёд.
Он ещё раз оглядел местность прищуренными соколиными глазами, вызвал каждого из командиров рот, чтобы убедиться, что они под контролем, а потом отдал приказ атаковать — «Гоу!»[130] — как раз в тот момент, когда первая из миномётных мин Мерса разорвалась в зелёной чаще бамбука.
Распеги оставил меня и тоже направился туда в сопровождении нескольких людей из своего штаба. Я бежал за ним и, уверяю вас, что мне пришлось собрать всё своё мужество, всю свою гордость, чтобы не улечься прямо в тёплую грязь. Этот чёртов парень заставил забыть, что мне пятьдесят лет и я генерал.
127
«Манёвренная группа» — колонна из танков и бронемашин, с пехотой на грузовиках и транспортёрах. Могла двигаться только по дорогам, поэтому теряла своё преимущество в манёвре и скорости. Быстрее двигались пешие пехотинцы, так же им было проще рассеяться и не стать мишенью артиллерии Вьетминя. (Прим. редактора.)
128
Мандарин (порт. mandarim) — данное португальцами название чиновников в императорском Китае, позднее также в Корее и Вьетнаме.
129
Распеги намекает на парадный мундир выпускников Сен-Сира, то есть хочет сказать, что офицер совсем ещё новичок, который только-только покинул стены учи-лища.