— Ты говоришь как революционер.
— Наша единственная надежда одержать верх, будь то в Алжире или где-либо ещё, — революционная армия, которая будет вести революционную войну.
— Алжир? Но там всё решится в кратчайшие сроки.
— Нет, я так не думаю — или ничего не понял с тех пор, как начал воевать. Вы замечали, что в военной истории ни одна регулярная армия ни разу не справилась должным образом с организованными партизанскими силами? Если мы используем в Алжире регулярную армию, это может закончиться только поражением. Я бы хотел, чтобы у Франции было две армии. Одна напоказ — с красивыми пушками, танками, маленькими солдатиками, фанфарами, штабами, видными дряхлыми генералами и миленькими осторожными адъютантами, которые заняты мочой своего генерала или геморроем своего полковника. Армия, которую за скромную плату показывали бы на каждой ярмарочной площади страны.
Другая была бы настоящей, вся целиком — из молодых натренированных энтузиастов в защитной военной форме, которых не выставляли бы напоказ, но требовали бы немыслимых усилий и обучали всевозможным штукам. Вот та армия, где я хотел бы сражаться.
— Тебя ждут большие трудности.
— Может быть так и есть, но, по крайней мере, я намеренно к этому стремлюсь — более того, собираюсь начать добиваться прямо сейчас.
Вскоре крестьяне и пастухи Альдюда привыкли видеть полковника из Индокитая, бегающего в светло-голубом спортивном костюме туда и сюда по козьим тропам. Однажды рядом с ним появились Жан Арреги и маленький испанец Мануэль. С тех пор их всегда видели вместе на склонах гор в любую погоду — делающими перебежки в кустарнике или ползающими в промоинах. Оба мальчика во всём следовали примеру Распеги, подражая его жестам, походке, манере речи и повороту плеч.
Каждое утро Распеги покупал газеты и приходил в ярость, читая репортажи о боях в Оресе и Немемше. В Марокко восстали жители медин[131], а в Тунисе банды феллага[132] нападали на французские войска. Всё это предсказывали вьеты.
И никто больше не упоминал о нём. Он больше не мог этого выносить — и однажды утром уехал в Париж. Два мальчика вступили в ряды парашютистов. Для Мануэля это были изрядные хлопоты, но Распеги удалось раздобыть ему фальшивое удостоверение личности. Тогда все в долине почувствовали, что у полковника могущественные и длинные руки, и после выхода на пенсию такой мог бы стать первоклассным депутатом, согласись он ходить в церковь чуточку чаще.
Весь отпуск лейтенант Пиньер не вылезал из формы, носил красный берет и все свои награды. Вечером, когда он прибыл в Нант, двое его бывших товарищей по ФИП, Бонфис и Донадьё, зашли в лавку его матери у доков — «Галантерея и газеты». Посетители прошли в заднюю комнату — маленькую полутёмную комнатушку, где пахло стряпнёй и кошками.
— Нам бы с тобой словечком перекинуться, — сказал Бонфис.
Из них двоих говорил он, потому что Донадьё заикался. Но Донадьё был более решительным и, следовательно, более опасным. Пиньер побывал с ним в нескольких переделках — он восхищался его мужеством и был очень привязан к нему. Никто из них не пожал ему руку, но поднесли два пальца ко лбу в странном подобии военного приветствия.