Однажды вечером Филипп Эсклавье повёл Распеги в бар «Брент». Было время аперитива. Посетители разговаривали приглушёнными голосами — мягкий жужжащий звук, прерываемый более громкими: стуком игральных костей по столешнице, звоном задетого стакана, пронзительным восклицанием женщины. Всё вокруг наполняли ароматы хорошего табака, старого бренди и дорогих духов.
Эдуар сразу узнал Распеги. Во время сражения при Дьен-Бьен-Фу фотография полковника появилась на обложках самых известных еженедельных журналов. Он подошёл к нему:
— Господин полковник, если вы позволите, я был бы счастлив предложить вам и капитану Эсклавье виски или бокал шампанского, поскольку это ваш первый визит в бар «Брент».
— Мне виски, — сказал Эсклавье.
Распеги почувствовал, как внутри зашевелилось растревоженное животное. Его узнали даже в этом парижском баре. Он обернулся и внимательно оглядел слегка потускневшие зеркала, красные плюшевые сидения и тёмные панели. Его большой крючковатый нос, казалось, втягивал и смаковал разные запахи, цепляясь за одни и отвергая другие.
— Здесь хорошо, — сказал он Эдуару. — Я бы хотел выпить абсента.
— Прошу прощения?
— Абсент — испанский перно.
— Это запрещено, господин полковник.
— Он есть во всех бистро на баскском побережье. Человек просто просит «сахарку».
Эдуар слегка вздрогнул. Бар «Брент» не был бистро и не торговал контрабандой. Но Распеги приглянулся ему. Во время оккупации он укрывал людей с похожими лицами, которые произносили странные, иногда нелепые пароли, приезжали из Лондона и раздавали свои последние английские сигареты, прося добровольцев помочь им взорвать Атлантический вал[133].
— Я согласен и на виски, — сказал полковник.
Тут бармен встретился глазами с Распеги, чей взгляд пронзил его прямо между глаз, как гарпун.
— Вам нравится проводить жизнь за этой барной стойкой, разливая напитки и не рискуя ничем, даже штрафом за хранение небольшой контрабанды? Разве вам иногда не хочется закрыть лавку и отправиться на какую-нибудь войну, взобраться на гору или исследовать заводь Амазонки?
— Во время войны я был в Сопротивлении, — сказал Эдуар, — и придерживался своих привычек. Я могу найти достаточно приключений здесь. Люди частенько готовы поболтать с барменом, и можно почерпнуть довольно много информации.
— И куда же это вас заводит?
— Интересно знать, например, что режим всем надоел, все его презирают, но приспосабливаются к нему.
— А что насчёт Алжира?
— Не очень популярная война, но долго она не продлится.
— Вы ошибаетесь, это будет чрезвычайно долго и трудно. Я принесу вам вымпел — он чёрный, как пиратский флаг, а на нём серебром — кинжал и парашют. Сверху девиз: я рискую…[134] Вы можете повесить его на стену, и все мои парни, все их приятели и подружки, придут сюда выпить.
Полковник протянул руку, и у Эдуара возникло ощущение, что он тоже вступает под чёрный вымпел Распеги.
— Кстати, — сказал полковник, — пятнадцатого января мне нужна комната на вечер, где я и несколько моих офицеров могли бы побыть в тишине и покое.
— У нас внизу как раз есть то, что вам нужно. Очень скромно, с выходом во внутренний дворик.
«Заговор» — сразу же подумал Эдуар. Вокруг ходило мнение, что офицеры, вернувшиеся из Индокитая, что-то вынашивают. Его переполняла радость при мысли, что свержение Четвёртой Республики будет организованно в баре «Брент», пока он, Эдуар, с широкой улыбкой на лице будет сервировать американо для директора канцелярии министра внутренних дел.
В дни с 8 по 15 января полковник Распеги был чрезвычайно занят. Он нанёс несколько визитов в Инспекцию колониальных войск, но никогда не брал с собой Эсклавье. Его даже принял министр, но на этот раз никакого ликования он не испытывал. Иногда Эсклавье, ожидая Распеги за рулем «Реженса», видел, как тот выходил в ярости: «Эти ублюдки снова пытались меня одурачить…»
В конце концов наступило 15 января. Распеги попросил всех приглашённых офицеров прийти в форме и без жён. В семь часов вечера бар «Брент» был точно букет сияющих маков. Эдуар наклонился к директору канцелярии.
— Славная они компания, эти ребята.
— Что они здесь делают?
— Думаю, празднуют чей-то день рождения.
— Им было бы гораздо лучше в Алжире. Пожалуйста, Эдуар, американо.
Встреча проходила в комнате внизу, вокруг длинного стола, составленного из нескольких стоящих впритык столов поменьше. На одном конце сидел майор Бёден, которого обычно называли Буден[135] — перед ним лежал большой хозяйственный гроссбух. Напротив сидел Распеги, который ломал свои сигареты, чтобы набить трубку, как он всегда делал в бою. Также присутствовали де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас, Марендель, Орсини, Леруа, Пиньер и Мерль — все, за исключением Будена, бывшие пленные Лагеря № 1. Распеги хлопнул ладонью по столу:
133
Атлантический вал или Атлантическая стена (нем. Atlantikwall) — протяжённая система укреплений вдоль европейского побережья Атлантики, созданная германской армией в 1940–1944 годах после разгрома Франции. Задача Атлантического вала заключалась в предотвращении высадки Союзных войск.
134
Отсылка к известному девизу «Кто рискует — побеждает» (фр. Qui ose gagne), позаимствованном у Специальной авиадесантной службы (САС) Великобритании (англ. Who Dares Wins).
135
Буден (фр. Boudin) — вид колбасы, которая традиционно делается из смеси говядины, риса и/или свинины (хотя есть и другие сорта мяса, например, морепродукты). Бывает разных типов. Больше всего известны буден-бланк и буден-нуар, т. е. белый и чёрный буден.