Бистенав подытожил:
— Да он издевается над нами! Это недопустимо!
А потом он выбросил тюфяк из окна — все его товарищи последовали его примеру, и через несколько минут одеяла, тюфяки, матрасы, спальные мешки, подушки и остовы коек были разбросаны снаружи во дворе.
Военная полиция не осмелилась вмешаться, и «мятежники» отправились спать в город.
На следующий день против них не приняли никаких мер. Дряхлый, чрезвычайно заботливый старый майор мягко пожурил их, как будто они украли варенье.
Затем им выдали старую форму с армейского склада, который не использовался с 1945 года. И высокие пилотки времён войны 1939 года. Ботинки были в дефиците, поэтому им разрешили оставить обувь, в которой они явились в казарму.
Еда, которую подавали в столовой во время обеда, была несъедобной: какая-то сероватая похлёбка с плавающими в ней кусочками протухшего мяса, вино было разбавлено водой, хлеб заплесневел, а котелков хватило не всем.
Бистенаву стоило только подать сигнал, и всё вокруг разнесли в пух и прах — в воздух полетели котелки, бутылки с водой, столы и скамейки, а резервисты начали скандировать: «Долой войну в Алжире!» Некоторые затянули «Интернационал», но их товарищи к пению не присоединились. Пение «Интернационала» в армейских казармах смутно напомнило им Коммуну[141] и расстрельные команды на рассвете во рвах Венсенского замка.
Перепуганный дежурный офицер доложил полковнику:
— Господин полковник, они собираются сжечь всё это место дотла — все взбунтовались, а теперь маршируют с красным флагом и поют «Интернационал».
Полковник был существом мрачным и радовался любым бедам, зная, что его никогда не повысят до генерала.
— А что я вам говорил? Эти юнцы — все до единого коммунисты. А всё вина того парня, де Голля, который притащил Тореза[142] обратно. Что нам теперь делать?
— Что если вам перекинуться с ними парочкой слов?
— Шутите вы что ли? Чтобы этот сброд меня оскорбил? Вызывайте РРБ и быстро, пока они не поломали всё, что попадётся на глаза. Это работёнка для них.
Днём подъехали два грузовика РРБ. Полицейские, одетые в стальные каски и с автоматами на груди, немедленно заняли склад оружия, где не было ничего, кроме старых ржавых карабинов, а затем окружили здание, которое заняли «мятежники».
Бистенав чувствовал, что его товарищи падают духом. Пошли разговоры о децимации[143], о «бириби»[144] и Татавине[145]. Никто не стал сопротивляться РРБ.
Увещевающим голосом старый майор велел зачинщикам выйти вперёд. Его появление успокоило «Версальских мятежников», как их уже окрестили газеты. Трудно было представить, что этот старый хрыч примет суровые дисциплинарные меры.
Резервистов загнали в грузовики, а затем погрузили на поезд, который задержали за городом на открытой местности.
Состоялось несколько колоритных сцен в духе «Броненосец Потёмкин», они пришлись по душе Бистенаву как приверженцу авангардных фильмов: женщины, лежащие на железнодорожных путях, сигналы тревоги, раздающиеся каждые полчаса, крики, потасовки и аресты.
Море весь рейс волновалось, и Бистенав мучился тошнотой. Алжир показался ранним утром — ослепительно белый, с домами, спускающимися амфитеатром, и высотными зданиями.
Резервисты ожидали увидеть последствия войны. Но нашли бурлящий жизнью порт и город, где царил полный покой.
Часовой, чья стальная каска и автомат бесспорно придавали ему воинственный вид, был достаточно любезен для пояснений — днём никогда не бывало каких-то беспорядков, но прошлой ночью в Кло-Саланбье[146] были ранены двенадцать человек и семеро — убиты.
— Им всем перерезали горло, — сказал он и, показывая, провёл рукой по шее.
В качестве «дисциплинарной меры» триста Версальских мятежников были отправлены в Сосновый лагерь к парашютистам 10-го колониального полка, где, как их заверили, «они осознают своё несчастье».
Бистенав быстро убедился в разгильдяйстве и низком моральном духе этой части. Он чувствовал, что ставки в игре повысились — война в Алжире всё равно, что проиграна, если лучшие солдаты французской армии похожи на этих бесхребетных крикливых оборванцев.
Это даже слегка огорчило его, но роль, которую он выбрал для себя, требовала стать самым расхлябанным из всех и делать всё возможное, чтобы ускорить процесс разложения. Однако по натуре он был склонен к аккуратности и опрятности.
141
Парижская коммуна (фр. Commune de Paris) — революционное правительство Парижа, возникшее на почве волнений 1871 года, связанных с перемирием во время Франко-прусской войны. Просуществовала 72 дня. Марксисты считали её первым в истории примером диктатуры пролетариата. Венсенский замок, сегодня расположенный в юго-восточном предместье Парижа, с XVIII века служил тюрьмой, в том числе и местом для казней.
142
Морис Торез (фр. Maurice Thorez) — французский политик, руководитель французского коммунистического движения. Вёл антифашисткую деятельность накануне Второй мировой войны и впоследствии бежал в СССР, дезертировав из армии, за что был заочно приговорён во Франции к смертной казни. После освобождения Франции в 1944 году Шарль де Голль подписал указ о помиловании Тореза, и тот вернулся на родину, продолжив свою политическую деятельность.
143
Децимация (лат. decimatio) — дисциплинарное наказание в армии, идущее ещё со времён древности: если не удавалось отыскать виновного, под взыскание (напр. казнь) попадал каждый десятый.
144
«Бириби» — французское сленговое название для дисциплинарных рот в Алжире, которые славились своим жестоким обращением с провинившимися. Название происходит от итальянской азартной игры, которая была известна во Франции и в Алжире среди выходцев с Сицилии и Мальты. Считалось, что в неё почти невозможно выиграть честно.
145
Татавин (Tataouine) — город в Тунисе, на севере Африки, где в том числе располагались дисциплинарные роты — Африканские батальоны лёгкой пехоты (фр. Bataillons d'infanterie légère d'Afrique) больше всего известные как «бат-дʼАф» (Bat' d'Af'). Там, в очень тяжёлых условиях, служили нарушители военной дисциплины и военнообязанные гражданские заключённые.