Никогда не бросаясь вперёд, избегая вступать в схватку, Бистенав стал настоящим заводилой резервистов.
И теперь, потягивая розовое вино и жуя баранину на вертеле, он пытался представить, как бы взялся за дело, если бы ему, Бистенаву, поручили навести порядок в этой банде босяков. Иногда нужно поставить себя на место противника, чтобы лучше его понять.
При раздаче пищи в обед еда сделалась уже значительно съедобнее, а к вечеру стала ещё лучше. К аджюдану Венсенье присоединились два старших сержанта — они не проявляли к солдатам никакого интереса, казалось, вообще не замечали их и забрали в свои руки все работы по внутреннему распорядку.
Как-то раз на главной улице Стауэли[147] три парашютиста и два резервиста проследовали мимо капитана Эсклавье и лейтенанта Орсини, и отдали им честь.
— Вам не нужно отдавать честь, — сказал Эсклавье своим суховатым голосом. — Я привык отвечать на приветствие солдат, а не олухов. Прочь с дороги.
На следующий день появился старший аджюдан Метайе, прозванный Полифемом. Среди парашютистов он слыл легендой, подобно Распеги или Эсклавье: офицер Ордена Почётного легиона, упоминаемый в приказах по армии семнадцать раз, четырежды раненый, он отказался принять звание офицера. Его доблестные подвиги обсуждали во всех столовках и преувеличивали при этом как его дурной характер, так и любовь к потасовкам.
Метайе был невысок и коренаст, а на одном глазу носил чёрную повязку. Он вызвал резервистов на смотр, и явилось меньше половины из них, тогда он распустил их всех, вызвал снова, и явились три четверти. В рядах послышался отчётливый ропот. Метайе вызвал их на смотр в третий раз.
— Мне некуда спешить, — сказал он.
Когда резервисты собрались, он, не торопясь, осмотрел их, и все могли видеть на его лице глубокое отвращение. Затем, без дальнейших церемоний, все были распущены.
На следующий день появилась ещё одна группа сержантов и три новых офицера, а лагерь вскоре заработал вовсю. Но эта деятельность никак не повлияла на резервистов.
Бистенав ухитрился притормозить Жоффрена, когда тот, тяжело дыша, промчался мимо.
— Что тут, чёрт возьми, происходит? — спросил он.
— Дело пошло. Нам выдают новую форму, прыжковые ботинки, патогасы[148] и оружие. Похоже, что мы отправляемся в горы.
— А что насчёт нас?
— Полифем говорит, что патрон…
— Какой ещё патрон?
— Распеги в Алжире из кожи вон лезет, чтобы избавиться от всех вас, говорит, что Десятый — не карательная часть. Мне пора бежать.
— Тебе что, зад поджаривают?
— Я целый год ждал новую форму.
— Что за холуи эти контрактники! — сказал Бюселье.
Три дня спустя парашютисты были заново экипированы, а их форма была подогнана по фигуре; исчезли усы и бороды; волосы стали длиной не больше двух сантиметров; и все носили странные каскетки, которые делали лица более худыми, придавая им вид молодых волков.
Теперь парашютисты ходили, расправив плечи и выпятив грудь, а сходства с резервистами становилось всё меньше и меньше.
— Ну, как всё идёт? — спросил Распеги у Эсклавье.
Полковник перебрался в маленькую виллу на берегу моря. Он не покидал её, но с помощью Будена просматривал личные дела каждого солдата в своём новом полку.
Эсклавье сел в плетёное кресло. Вид у него был безутешный.
— Эти восемьсот человек из Десятого — набраны с миру по нитке, скверно обучены, больше года скверно управлялись, последние три месяца предоставлены сами себе, бесхребетные, в плохой форме, реакций — нет; парашютисты они только с точки зрения наглости и бахвальства. Ввязываются в потасовки в кафе и чаще всего получают там больше всех. Вчера вечером четверых из них, решивших покрасоваться перед товарищами, вышвырнули из «Манюэля» хорошим пинком под зад — причём артиллеристы!
— У тебя есть их имена?
— Да. Прива, Сапински, Мюнье, Вертенёв…
— А резервисты?
— Смотрят как носятся наши солдаты — в уголке рта сигарета, руки в карманах, — но как ни крути, встревожены.
— Знаете кто там зачинщики?
— Пока знаем только двух: Бистенав и Бюселье. Бюселье, вероятно, коммуняка. Насчёт Бистенава мы не так уверены. Но, по словам Полифема, именно он ведёт в танце.
— Профессия?
— Кюре, — грустно ответил Буден.
— Что?!
— Да, кюре, то есть семинарист. Обучение он ещё не закончил — имею в виду, ещё не рукоположен. Хорошая семья, отец был полковником-интендантом — да, он сын того самого «Безштанов», которого де Латтр выкинул из Индокитая, едва сойдя на землю с трапа.