— Имя?
Солдат называл его.
— Это ведь ты был в Нашане?
— Да, господин полковник.
— И ты испугался и сказался больным. Но у тебя ничего не было. Ступай и сдай свою форму. А ты там, как тебя зовут? У тебя плохой послужной список. Залез в полковую казну. Убирайся.
Он остановился перед аджюданом.
— Распен, ещё только восемь часов утра, а ты уже пьян. Я изгоняю тебя из полка и немедленно — с парашютистами у тебя покончено.
— Я брошу пить, господин полковник.
— Я тебе не верю: ты уже клялся в этом в Индокитае. Мне жаль, Распен, потому что ты хороший солдат и умеешь сражаться.
— Пожалуйста, господин полковник, оставьте меня.
Распеги медленно покачал головой и дружески положил руку на плечо аджюдана.
— Нет.
Всякий раз, обнаруживая человека с изъяном, полковник избавлялся от него. Но это означало бы избавиться от половины полка. К тому времени, когда он добрался до резервистов, двадцать человек уже отправились сдавать форму.
«Прямо как де Латтр, такой же говнюк», — сказал себе Бистенав.
Он ненавидел Распеги и весь этот мрачный спектакль, который тот устроил, чтобы «взять полк в руки». Отец Бистенава часто описывал происшествие, которое называл своей «казнью».
Самолёт только что приземлился на сайгонском аэродроме. Чтобы поприветствовать нового главнокомандующего собрали войска со всего Тонкина. Они были одеты не лучше и не хуже остальных: патогасы, панамы, матерчатые ремни.
Де Латтр вышел из самолёта, тщательно позаботившись о том, чтобы показать операторам свой профиль с наиболее выгодной позиции. Он осмотрел солдат. Ему требовалась жертва, какой-то показательный пример. Вдруг он остановился и закричал:
— Разве можно позволять героям быть настолько неряшливо одетыми?! Пошлите за интендантом. Как его зовут? Безштанов[150]?! Вот ещё имя!
Интенданта Бистенава отправили обратно во Францию на том же самолёте, и его карьера рухнула. Он пробыл в Индокитае не больше двух недель — принял назначение всего три дня назад.
Именно так генерал де Латтр, благодаря своей любви к показухе и театральности, своей несправедливости и военной демагогии, позволил войне в Индокитае затянуться ещё на четыре года.
В глазах резервиста Поля Бистенава Распеги был сделан из того же теста и принадлежал к той же породе людей, что и маршал. И пастух, и дворянин одинаково жаждали власти, одинаково обожали роскошь и пышность и одинаково презирали справедливость.
Он был уверен, что Распеги из тех, кто продлит эту грязную войну в Алжире. А Бистенав ненавидел войну — его Христос был богом мира.
Теперь полковник шёл вдоль ряда резервистов и смеялся, поворачиваясь то к Эсклавье, то к Будену:
— Разве они не очаровательны в этих милых торчащих пилотках? Честное слово, настоящая армия Бурбаки[151]!
Он подошёл к Мужену, потому что тот был высок, силён и обладал решительным лицом.
— Тебе нравится, когда тебя так наряжают?
— Нет, господин полковник.
— Что ж, тогда подстригись коротко, как я, побрейся и умойся, брось свою пилотку в море, ступай к Полифему и скажи ему: «Я больше не резервист, а доброволец, которые присоединяется к Десятому парашютному полку на время своего призыва». Тогда ты будешь экипирован как и другие, но, как и другие, ты будешь маршировать, страдать и, может быть, умрёшь. Сделай свой выбор — ты и другие твои приятели… Бистенав и Бюселье, после смотра явитесь в мой кабинет.
В то утро две трети резервистов выбросили свои пилотки в море.
Первым с полковником имел дело Бюселье.
— Садись, — сказал ему Распеги. — Мне сказали, что ты коммунист, у меня даже есть официальный доклад о тебе. Погляди, что они говорят — опасный заводила. Поэтому я произвожу тебя в сержанты, поскольку ты знаешь, как руководить людьми.
— Я не вхожу в Коммунистическую партию, господин полковник, но симпатизирую им и выступаю против войны в Алжире.
— Какое, чёрт возьми, мне дело? Ты здесь находишься уже не знаю сколько месяцев. Ты можешь либо остаться здесь, где у тебя будет мужская жизнь и обязанности, настоящая солдатская работа, а можешь уйти и сгнить в каком-нибудь базовом лагере, куда, вероятно, придут феллага и отрежут тебе яйца, а защититься ты не сумеешь. Всё в твоих руках.
— Я останусь, господин полковник.
— Ступай — переодень форму и доложи своему новому капитану. Его зовут Эсклавье и он в соседнем кабинете.
Затем вошёл Бистенав.
— Если я верно понимаю, — сказал Распеги, — ты семинарист и пацифист, но также у тебя есть лидерские задатки, поскольку тебе удалось создать такой хаос среди своей группы резервистов. Я прав?
150
В оригинале де Латтр говорит «Fleur de Nave» (букв. «цветок репы»), что, во-первых, звучит похоже на фамилию Bistenave, а, во-вторых, означает простоватого деревенщину, бестолочь, глупца. Аналог русского «лопух». В устах потомственного аристократа это звучит особенно оскорбительно, поскольку намекает не только на глупость человека, но и его достойную презрения «низкородность».
151
Шарль Дени Сотер Бурбаки (фр. Charles Denis Sauter Bourbaki) — генерал, командующий армией во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. В этой войне Франция потерпела ряд серьёзных поражений, а так называемая «Восточная армия» под командованием Бурбаки была разбита и, погибая от недостатка пищи и холода, бежала в Швейцарию, где попросила убежища. Вероятно, Распеги намекает на жалкий вид резервистов и их полную непригодность на поле боя.