Все они одержимы этим словом: эффективность.
Также я спросил его:
«Это общение, которое вы поддерживаете со своими солдатами, имеет какую-либо другую причину, кроме эффективности и только одной конечной цели — войны?» — «Нет, это потому, что они нам нужны. В Индокитае мы сами испытали одиночество наёмников — ощущали себя изгоями нации. Мы больше не хотим такой ситуации. Нужно создать народную армию, благодаря которой мы окажемся сопричастны с этим народом. Вот почему те, кто был призван, такие же контрактники как вы, гораздо важнее для нас, чем добровольцы, которые уже по факту вербовки более или менее выполнили обязанности наёмника».
Любой солдат может подойти к капитану Маренделю и поговорить с ним. В этом полку без священника он играет роль гражданского исповедника в политике. Но мне вдруг пришла в голову мысль — конечно же он политкомиссар!
Этот революционный эксперимент завораживает и пугает меня. Мои восемнадцать месяцев военной службы в казармах на окраине Парижа не подготовили меня к подобным стычкам.
Капитан Эсклавье, командующий двумя ротами резервистов, взял меня к себе в качестве посыльного, секретаря и четвёртого игрока в бридж. Прошлой ночью я спал возле него. Он поделился со мной одеялом и пайками. Я рискнул и проиграл.
Когда мы выходим на манёвры, мы никогда не знаем как долго продлится тренировка: несколько часов, один день или два, или три дня — так что стандартное учение состоит в том, чтобы взять с собой полотнище для палатки, спальный мешок и паёк на два дня. Я думал, что мы вернёмся в тот же вечер, и не хотел утяжелять себя. Была прекрасная, ясная ночь, и часовой, стоявший в нескольких метрах от нас, выделялся на фоне неба тёмным пятном.
Я спросил этого капитана, который уже много лет сражается на стороне Распеги, верит ли полковник в Бога. Он расхохотался — а для этого офицера, который редко теряет серьёзность, это редкость — смеяться. Капитан Эсклавье презирает мягкосердечных людей, пустомелей, а также всех, кто даёт слабину и изливает свою душу, но возможно, темнота делает его более человечным. Ответил он вот что:
«Однажды я тоже спросил майора Распеги, верит ли он в Бога, и он, казалось, удивился. “Когда у меня будет свободная минутка, — ответил он, — я непременно разберусь в этом вопросе”. Но можете быть уверены — у полковника Распеги никогда не будет времени разобраться в этом вопросе, как и у генерала Распеги…» — «А вы, господин капитан?» — «Я не верю в Бога, но чувствую, что связан с христианской цивилизацией».
Когда мы наедине, капитан обращается ко мне на «вы», но использует фамильярное «ты» в присутствии моих товарищей.
Эсклавье снова рассмеялся:
«Спроси вы меня, с чем я пришёл бороться сюда, я бы ответил: в первую очередь, с излишеством. Софокл говорит: “Излишество — величайшее преступление против богов”. Я борюсь против неистового и анархического национализма арабов, потому что он — излишество, точно так же, как я боролся против коммунизма, потому что это тоже — излишество».
Мне захотелось спросить его: «Что вы здесь практикуете, если не военный коммунизм? Но коммунисты, по крайней мере, могут оправдать свои методы, прагматизм и презрение к отдельному человеку, грандиозной целью: содрать с человечества его старую кожу; в то время как ваша конечная цель — просто выиграть эту войну, ничего, кроме этой войны, и, как бы вы ни отрицали, спасти привилегированные классы и поддержать экономическое, политическое и расовое неравенство. По сути, господин капитан, вы на самом деле не знаете, почему сражаетесь — по привычке, возможно, а ещё из варварской преданности главе вашего клана, которым и является Распеги».
Но капитан перевернулся на другой бок: он спал или дремал.
На следующее утро мы пересекли что-то вроде прерии, покрытой дикими цветами, и капитан указал, что там было очень мало пчёл и улей едва виднелся.
«Для меня, — сказал он, — как и для людей древнего мира, пчёлы — символ мира, процветания и организованности. Эта алжирская земля никогда не знала ничего, кроме войн и анархии, вот почему пчёлы не прилетают сюда».
У солдат странное отношение к капитану Эсклавье. Они проявляют к нему своего рода ревнивую, жестокую привязанность. Они горды его силой, его привлекательной внешностью, его мужеством и медалями (он офицер Почётного Легиона и соратник Освобождения[153] — и даже я неравнодушен к демонстрации такой славы), им нравится видеть его безупречно одетым и всегда деятельным, но их пугают его внезапные смены настроений и презрение к любой слабости. Он безукоризненный образчик парашютиста и любимый офицер Распеги.
153
Орден Освобождения (фр. L’Ordre de la Libération) — государственная награда Франции, учреждённая 16 ноября 1940 года генералом Шарлем де Голлем для награждения участников, воинских формирований и гражданских объединений движения Сопротивления в годы Второй мировой войны. Члены ордена именуются «соратниками Освобождения» (фр. Compagnons de la Libération).