— Итак, по твоему мнению нам надо обосноваться в П.?
— Да, и удерживать все окрестные деревни, собирать сведения любой ценой и любыми способами, заставить Си Лахсена и его людей действительно уйти в горы и отрезать их от населения, которое снабжает их новостями и кормит. Только тогда мы сможем сражаться с ними на равных.
Полковник Распеги вернулся в лагерь вместе со своими людьми, измученными жарой и тяжёлым маршем по засушливым ущельям, по острым как бритва камням и пересохшим руслам рек.
Они не нашли ничего: ни следа банды Си Лахсена, ни даже одну из тех небольших стен, которые называют шуфами — сложенные вместе несколько валунов, служившие укрытиями для дозорных. Но в десяти километрах отсюда, на равнине у подножия горы, нескольких батраков с семьями, которые решили остаться на брошенной ферме колона, нашли с перерезанным горлом.
Прислонившись спиной к белой стене маленького марабута[161] и покуривая трубку, Распеги наблюдал, как тени проносятся по равнине чередой волн, которые вскоре набегали и разбивались о его скалу.
Ребёнком он ненавидел спускаться с гор. Город — с его хитрыми корыстными лавочниками, толпами в базарный день, громкими голосами, кафе и музыкой приводил его в замешательство.
Внизу замерцали огни П., и прожектора начали прочёсывать заграждения из колючей проволоки. Рация затрещала. Распеги устроил засаду на каждой тропе, на каждом подступе, который могли использовать феллага, и принял меры, чтобы ему тут же докладывали о всяком происшествии, дабы в любой миг оказаться на месте.
Рядом опустился Эсклавье, и Распеги протянул ему пачку сигарет и фляжку с кофе. Затем к ним присоединились де Глатиньи, Марендель и Буафёрас. И тоже, в свою очередь, уселись.
Слышно было, как часовой взводит автомат, а подальше кто-то поёт песню. Малейший шум доносился до них, лишаясь в чистом воздухе своей сути, приобретая торжественность молитвы, кристальную прозрачность.
— Славно здесь, — сказал Распеги, — чисто и никого, кроме нас.
— Но всё происходит внизу, — возразил Буафёрас своим скрипучим голосом.
— Объяснись, — устало ответил Распеги.
На следующий день парашютисты вернулись в П.
В час полуденного отдыха, когда весь город спал, они маршировали, как на параде, по шестеро в ряд, бесшумно ступая на своих каучуковых подошвах, с отсутствующим выражением глядя прямо перед собой и распевая ту протяжную печальную песню из Индокитая, которую так же пели американские морпехи в Тихом океане.
Мусульмане выползали из своих лачуг и молча наблюдали за этими солдатами, которые не походили ни на кого другого, которые, казалось, не замечали их, проходя мимо неторопливым, размеренным шагом. И они чувствовали как их охватывает страх, потому что, как и все люди, боялись необычного и неизвестного.
В мозабитской лавчонке сквозь щели в ставне Си Лахсен тоже наблюдал за этим странным шествием вдоль улицы.
Он повернулся к Ахмету:
— Я бы предпочел, чтобы они оставались в горах, но, как видишь, они вернулись. Собираются устроиться среди нас и ворошить муравейник, пока что-нибудь не покажется…
— Можно сделать их жизнь в П. невыносимой. Этим вечером два человека бросят гранаты в окна двух кафе на улице Мажино.
— Ты их не знаешь, Ахмет. Сразу видно, что не прошёл Индокитай вместе с «ящерицами». Если они поймают твоего метателя гранат, они не передадут его жандармам, а сцапают сами, и этот человек заговорит — ты ничего не будешь знать об этом, пока они не придут и не уволокут тебя — тебя, официального переводчика разведки, — прямиком к командующему сектором.
Ахмет пожал плечами. Кабил[162] Си Лахсен был ему малосимпатичен, как и его повадки бывалого унтер-офицера, медлительность и осторожность. Отряд, которым он командовал, всё больше и больше походил на обычную роту, и если дать ему волю — он раздавал бы нашивки, знаки различия и отличия, запретил бы изнасилования и грабежи, по сути всё, что придавало этой войне мощную привлекательность для примитивных существ под его началом.
В душе Си Лахсен глубоко уважал французскую армию, и ему не нравилось, когда его считали бандитом. Это был тощий, неказистый, но крепкий и жилистый, как виноградная лоза, человечек; Ахмет же выделялся ленивой красотой араба пустыни.
162
Кабилы — народность группы берберов на севере Алжира. Сегодня значительная часть кабилов проживает в эмиграции, в основном во Франции.