Лейтенант Барбье и старший сержант Лахсен командовали сотней туземных ополченцев и дюжиной европейцев. Ополченцы, подстрекаемые пропагандой Вьетминя, только и ждали удобного момента, чтобы предать. Истощённые лихорадкой, ослабленные влажным климатом, французы казались неспособными отразить новую атаку. Лейтенант Барбье уже слегка повредился умом — ему без конца мерещилось, что кто-то хочет его убить; при малейшем шорохе он выхватывал револьвер и палил из него. Ещё он убил всех живших в доме агам[171], которые приносят удачу, и размазал их по стенам своей комнаты, используя ботинок, как молоток — дурной знак.
Однажды ночью Вьетминь высадился на берег реки ниже опорного пункта. Другая группа заняла деревню. В четыре часа утра они атаковали с обеих сторон, а ополченцы взбунтовались.
Лейтенанта Барбье убили в собственной постели. Обычно он просыпался при малейшем звуке, но на этот раз не слышал приближения своего убийцы. Лахсен и уцелевшие белые укрылись в центральном блокгаузе — они продержались шесть часов против целого батальона Вьетминя.
Когда у них не осталось гранат, на помощь пришли динасо[172], идущие вверх по реке на своих бронированных баржах. Лахсен получил пулю в лёгкое, и всё ещё помнил розоватую пену, которая засохла у него на губах, как зубная паста; у этой пены был тошнотворный солёный вкус — вкус его собственной крови.
Его эвакуировали в Ханой на вертолёте. Там его сразу же прооперировали, а три дня спустя к постели с белоснежными простынями пришёл генерал, чтобы вручить ему Воинскую медаль и объявить, что его повысили до аджюдана. На столе стояли цветы, и всякий раз, когда становилось слишком жарко, медсёстры вытирали ему лицо. Пира пришёл навестить его с бутылкой коньяка, спрятанной под курткой. Правила госпиталя, как и Коран, запрещали любое спиртное.
Лахсен был счастлив — о нём должным образом заботились, он был на равных с французами: те же права, те же друзья. Он смеялся над теми же шутками, что и его боевые товарищи. В первом же увольнении такие же аджюданы, как он, только звали их Лё Гуан, Порталь и Дюваль, напоили его в бистро до беспамятства, а затем потащили в бордель.
Теперь, окажись он ранен, ему не положен ни вертолёт, ни госпиталь, а попади он в плен — получил бы пулю в голову от Лё Гуана, Порталя или Дюваля, если бы кто-то из них оказался поблизости.
Для них он был попросту отступником, хуже вьета. Если бы администратор П. не напомнил ему так жестоко, что он всего лишь чурбан, если бы не обокрал его, он остался бы на стороне французов… остался бы?
Нет, он всё равно перешёл бы на другую сторону, чтобы отомстить за целый ряд других несправедливостей — напомнить французам, что алжирец тоже имеет право на уважительное отношение.
Две очереди из автомата, три взрыва гранат. Си Лахсен сунул Воинскую медаль в карман и выбежал из пещеры. Взвод французов, что приближался к расщелине, был яростно атакован.
Командир отделения, Махмуд, жестом пригласил Си Лахсена выйти вперёд и показал ему тела двух парашютистов — жалкие кучки камуфляжной ткани в сотне метров отсюда, — и немного подальше, раненого радиста с рацией на спине — тот подавал сигналы товарищам, что укрылись за несколькими валунами.
— Просто наблюдай, Си Лахсен, — сказал Махмуд, — как на охоте за дичью…
Парашютист бросился вперёд и попытался оттащить радиста, пока товарищи открыли огонь из всего, что было, чтобы прикрыть его. Командир отделения спокойно прицелился. С пулей в голове «ящерица» упал на своего товарища.
— Может хотите следующего? — спросил Махмуд.
Си Лахсен взял винтовку и прикончил радиста. Затем вернулся обратно к пещере. Только что поступила информация, что парашютисты начали продвижение вперёд на правом фланге и теперь удерживали гребень, выходящий на открытую местность.
Ибрагим присоединился к нему в пещере. Усевшись на землю и скрестив ноги, он закурил сигарету, затем достал из жилетного кармана часы — это были большие серебряные часы-луковица, их подарил ему его хозяин — колон из окрестностей П. Ибрагим был очень привязан к нему, но судьба распорядилась так, что этот руми[173], когда подожгли его фермерский дом, находился там со своей женой и детьми. Ибрагим осторожно положил часы обратно в карман.
— Десять часов утра, Си Лахсен, а стемнеет только в десять часов вечера — ждать придётся долго. У них будет всё время мира, чтобы послать за своей авиацией и, может быть, за артиллерией.
171
Агама — тропическая ящерица, представленная большим количеством разных видов. Вероятно, речь здесь идёт об агаме-бабочке — некрупной ярко окрашенной дневной ящерице с глазчатым узором светлых пятен в тёмной окантовке, которая живёт в странах Юго-Восточной Азии.
172
Динасо (фр. Dinassaut от Division Navale d'Assaut) — небольшая прибрежная или речная флотилия, оснащённая десантными лодками и плоскодонными вспомогательными кораблями. (Прим. автора.)