Де Глатиньи любовался белым городом, который правильными ярусами поднимался над заливом, где два грузовых судна, отсюда совсем крошечные, выписывали в утреннем море, гладком и сером, как шёлк, две длинные параллельные линии. Не оборачиваясь, он тихо произнёс:
— Мой друг-моряк однажды сказал, что ранним утром на высотах города Алжир у воздуха есть особое свойство не похожее ни на что в мире, — смесь запахов солёной воды, дёгтя, сосны, оливкового масла и цветов. Мне нравится город Алжир, но он вызывает лёгкое беспокойство. Этот город сбивает с толку, и он всегда удивлял меня своей реакцией. Жители города Алжир… ну, достаточно взглянуть на Венсанов… У них две тысячи гектаров виноградников, а их семья относится к числу самых богатых колонов в Митидже[181]. Само собой, Этьен склонен судить о людях, скорее, по количеству виноградных лоз или апельсиновых деревьев, которыми те владеют, а снобизм Жюльетты — то, что в целом присуще богатой провинциальной буржуазии…
— Я никогда раньше не видел тебя таким лиричным, Жак. Это всё воздух города Алжир?…
Эсклавье вдохнул морской бриз, чтобы ощутить запах соли, дёгтя, сосны и оливкового масла, о которых упоминал де Глатиньи, но воздух города казался каким угодно, только не пьянящим. Он нашёл его довольно пресным и грязным.
— Этьен Венсан был со мной в Италии, — продолжал майор. — Его ранило на берегах Гарильяно[182], и он просто чудом остался жив. Он принадлежал к тому выпуску Шершеля[183], все аспиранты которого были убиты или ранены, выпуску черноногих или беглецов из Франции. Этьен обожает свою землю со свирепостью севенского крестьянина[184], свой городок — точно средневековый буржуа, готовый в любой момент взять пику и шлем и встать на городских валах, а Францию — с простодушием санкюлота[185]… Филипп, не противься, позволь себе упасть в объятия этого города.
— Нет, — сказал Эсклавье. — Я дитя Средиземноморья. Я обожаю солнце, праздность, пустую болтовню и девушек с хорошей фигурой. У меня есть некоторое пристрастие к юриспруденции и риторике, оживлённым кафе и Республике, к светскому образованию и великим принципам. Я, конечно, потомок многословных и демагогичных греков и высоких чинуш Рима, но мне не нравится город Алжир.
— Здесь у тебя есть море и солнце. Люди красивы, молоды и хорошо сложены: девушки — длинноногие и загорелые, юноши — мужественные и мускулистые.
— Да, но они разговаривают… и с таким акцентом — я вульгарнее в жизни не слышал.
— Как и на юге Франции у тебя также есть уличные кафе с игроками в белот и франкмасоны, которые бесконечно готовятся к избранию… но также есть и яуледы[186] — продавцы сигарет и чистильщики обуви… эти вороватые воробьи алжирских тротуаров. Тут запах Средиземноморья посильнее, чем по другую сторону океана. Это запах Берберийского побережья, который ощущается уже в Испании: смесь амбры и козлиной вони.
Эсклавье покачал головой.
— Тебе никогда не соблазнить меня городом Алжир. Это пуританский город, пуританский на манер Испании. Девушки тут прелестны, но очень уж старательно берегут свою девственность, потому что это валюта, которая до сих пор в ходу среди берберов. Похоже, что для этих новоиспечённых парвеню деньги — единственное мерило ценностей. Я нахожу самодовольство и показуху этих выскочек ещё невыносимее, чем отношение арабов. Их разговоры, которые вертятся вокруг интимных сравнений, их понятия о чести, которые ограничиваются чреслами, беспрестанное подтверждение мужественности… всё в них отталкивает меня.
— Филипп, ты всего лишь самозваный парижский латинянин и страшный буржуазный пурист. Ты просто не способен увидеть забавную сторону невзгод семьи Баб-эль-Уэда, которая в воскресенье отправляется на пляжный пикник с плитой, кастрюлями и провизией, в компании всех детей, бабушек и дедушек, двоюродных братьев и незамужних тёток. Это настоящий цирк. Светская их беседа комична и почти всегда изрядно скабрезна. Наши патауэты[187] переходят от гнева к смеху, от оскорблений — и Господь свидетель, они довольно свободны в этом отношении, — к объятиям и поцелуям, от слёз к шуткам, и всегда с глубочайшей искренностью. Мы все ощутили, вернувшись из Индокитая, что Франция превращается в огромное кладбище, где бродят чрезвычайно выдающиеся покойники. В городе Алжир люди хотя бы живут со вкусом. Иногда я жалею, что не родился на маленькой улочке в Баб-эль-Уэде. У меня было бы великолепно шумное и растрёпанное детство, пускай даже я оказался бы слегка вульгарным и ограниченным для тебя в последующие годы.
181
Митиджа — сельскохозяйственный центр Алжира, плодородная равнина в северной части страны между Атласскими горами и холмами Сахеля, на юг от города Алжир.
182
Гарильяно — река в Италии, долина которой входила в часть немецких укреплений под названием «Линия Густава», прорванных Антигитлеровской коалицией в 1944 году в битве под Монте-Кассино.
183
Шершель — город-порт в Алжире. В 1942 году французская армия основала там военное училище, чтобы заменить училища в метрополии, которые были оккупированы во времена ВМВ. После войны шершельское училище было присоединено к Сен-Сиру.
184
Севенны — горы на юго-востоке Франции, оплот французских протестантов-кальвинистов (гугенотов).
185
Санкюлоты (от франц. sans — без и culotte — короткие штаны) — термин времён Великой французской революции. Аристократы называли санкюлотами представителей городской бедноты, носивших в отличие от дворян не короткие, а длинные штаны. В годы якобинской диктатуры санкюлоты — самоназвание революционеров.
186
Яулед (араб.) — уличный мальчишка, который чистит обувь, продаёт разнообразную мелочёвку и т. д.
187
Патауэт — название для особого диалекта французского языка, который сложился в среде франкоалжирцев (т. н. «черноногих»), а также для тех, кто разговаривает на этом диалекте.