Натянутые до предела нервы жителей города трепетали при каждом слухе, при самой невероятной вести. Но порой эти же самые люди, казалось, не обращали никакого внимания даже на самые ужасные зрелища и, попивая анисовку, поднимали бокалы за следующую гранату, жертвой которой могли стать они сами. Потом доводили себя до исступления разговором о футболе или регби.
Ужас сменился страхом и ненавистью. Мусульман начали избивать без всякой причины, просто потому, что в руках у них был свёрток или из-за «гнусной рожи». Европейцы избавлялись от старых арабских слуг и фатм[218], которые двадцать лет были частью их семьи.
«Нельзя доверять никому из них, — говорили они. — В один прекрасный день мы проснёмся и обнаружим, что нам перерезали горло, а наших детей отравили».
Затем цитировалась история о пекаре, который был убит своим помощником. Эти двое мужчин больше десяти лет работали вместе каждую ночь — они стали близкими друзьями, и каждое утро их видели выходящими из пекарни в муке с головы до ног. Они ходили обедать в бистро на другой стороне улицы, прихватив с собой свежеиспеченного хлеба и заказывая к нему немного ветчины.
За пару-тройку дней Баб-эль-Уэд стал свидетелем явного раскола между мусульманами с одной стороны, и евреями и европейцами — с другой. Именно этого хотел ФНО — разделить этот неопределённый район и расколоть её обитателей, которые всё больше и больше походили друг на друга, потому что у них было так много общего: некая беспечность, любовь к сплетням, презрение к женщинам, ревность, безответственность и склонность грезить наяву.
Виллель и Пасфёро каждую ночь проводили в офисе «Эко д'Альже», где была радиостанция, настроенная на волну полицейского передатчика. Они прослушивали вызовы и таким образом могли установить количество нарушений и места, где те произошли. В ноябре их оказалось в среднем более пяти в день, и на их долю приходилось две сотни смертей.
В первые дни журналисты сразу же мчались на место происшествия на машине, мотоцикле или такси. Там они видели несколько тел, лежащих на тротуаре и накрытых старым одеялом; видели раненых, которых увозили в больницу Майо; или бессильную ярость мужчины, чьё лицо искажали страдание и ненависть; там они слышали крики женщины, которая бежала за полицией или работниками скорой помощи и цеплялась за них. Самыми неуправляемыми были испанки и еврейки.
Очень скоро журналистам стало невыносимо фотографировать эти ужасы и слышать эти крики, а им ещё и выговаривали так, будто это они вооружали террористов.
Пасфёро и Виллель снова присутствовали на пресс-конференции в Доме правительства. Пресс-секретарь дал искажённую версию расправ и преуменьшил число жертв — чаще всего беспорядки скромно именовались «инцидентами». Он объявил об аресте нескольких террористов, «личности которых не удалось установить», пообещал, что против них будут приняты меры, и сообщил об уничтожении значительной банды феллага на полуострове Колло, откуда было изъято немалое количество оружия.
Виллель понимающе улыбнулся, а Пасфёро с огорчённым видом пожал плечами, что вызвало гнев пресс-секретаря:
— Вы снова сомневаетесь в точности моей информации?
— Естественно, — спокойно ответил Виллель, поднимаясь на ноги.
— Приходите ко мне в кабинет вместе с Пасфёро. Мы должны вместе разобраться с этим раз и навсегда.
Коллеги из местной прессы с удовольствием безупречных паинек наблюдали за тем, как два плохиша отправились в кабинет директора.
Едва оставшись наедине с двумя специальными корреспондентами, пресс-секретарь сменил тон. Он откинулся в кресле, голова безвольно запрокинулась на подголовник.
— Выкладывайте, — устало сказал пресс-секретарь.
— Начнём с того, — сказал Виллель, — что в результате беспорядков погибло семнадцать человек, а не шесть, не было произведено ни одного ареста, а правительство не планирует никаких дисциплинарных мер…
— Во-вторых, — вмешался Пасфёро, — в перестрелке в Колло нам досталось больше всего: пятнадцать убитых и двадцать два раненых. Изъятое оружие представляло собой два охотничьих ружья. Но как же оружие, которое было потеряно? Оно не упоминалось ни в одном отчёте.
Пресс-секретарь поднялся и начал расхаживать взад-вперёд по толстому офисному ковру, разглядывая двух подручных из-под ресниц, изогнутых и длинных как у женщины — он так часто запутывал и обманывал их, что теперь был вынужден отнестись к ним с определённой долей откровенности и честности.