Министр-резидент находился в это время в Париже. Его уведомили по телефону об итогах встречи, и в тот же вечер он получил разрешение президента принять эти меры «со всеми рисками, которые они могут повлечь». Генерал, командовавший дивизией, был немедленно наделён всеми гражданскими и военными полномочиями «на время чрезвычайного положения».
Режим разыгрывал в этой афере свою последнюю карту. Он бросил её на стол, потому что был доведён до крайности, но с неохотой, через силу, как будто уже осознавал, что, принимая такое решение, обрекает себя на смерть.
Виллель, в свою очередь, был вызван в Париж. Там его «патрон» поинтересовался, что он думает о парашютистах.
— В них много хорошего и много плохого, — ответил он. — Они опасны, потому что идут на всё, и ничто их не остановит. Они усвоили марксистскую концепцию привлечения масс и, подобно коммунистам, находятся за гранью общепринятых представлений о добре и зле.
Затем его попросили высказать мнение о 10-м Колониальном парашютном полке, его командире и офицерах. Он ответил:
— Это тот самый полк, который лучше всех справится с нынешней формой боевых действий. Почти можно сказать, что для этой цели он и был создан.
Патрон достал папку, посвящённую резне в мештах Рахлема.
— Мы собираем материал о пытках и мерах подавления.
— А как насчёт ФНО?
— Они нам не интересны. Что следует сделать с этой папкой?
— Ждать.
— Как думаете, сможете остаться в городе Алжир, не подвергая себя слишком большому риску?
— Да. Парашютисты будут присматривать за мной, потому что у них есть потребность убедить меня, перетянуть на свою сторону. Они как коммунисты, ещё не считают меня «неисправимым».
— Какие у них шансы на успех?
— Почти никаких. Парашютисты ничего не знают ни о восстании, ни о его организации, ни о менталитете жителей города. Полиция и гражданская администрация сделают всё, что сумеют, чтобы вставлять им палки в колёса — из зависти, потому что не могут позволить другим преуспеть там, где сами они потерпели неудачу. Остальная армия завидует воздушно-десантным подразделениям, и все они делятся на враждующие лагеря, смотря по тому, носят ли они красные, зелёные или синие береты или кепи.
— Сможете встретиться с кем-нибудь из «политических руководителей» восстания?
— Нет. Вы иногда забываете, что я родом из города Алжир, и что бомба в любой день может взорвать мою мать, брата и сестёр.
— Когда вмешиваешься в политику, лучше быть выше такого рода непредвиденных обстоятельств.
— Это легко, если вся твоя семья живёт на проспекте Фош[221].
— Разве вы не рассорились со своими?
— В такое время как сейчас, нельзя всё продолжать в том же духе.
— Господин Мишель Эсклавье хочет увидеться с вами.
— Он может катиться куда подальше!
— Он близкий друг дома и впервые попал к нам в когти. Он не хочет, чтобы из-за шурина его имя было скомпрометировано в этой истории о рахлемских мештах.
— Это не его имя!
— Точно так же, как Виллель — не ваше. Ему не терпится отмазать капитана Эсклавье. Вы выглядите довольно нервным и агрессивным… Или это всё воздух города Алжир? Когда возвращаетесь?
— Завтра.
— Ступайте отдохните, а потом приходите поужинать с нами сегодня вечером. Вечеринка обещает быть довольно интересной…
— Я уже знаю, кто там будет: академик, три посла, пара-тройка бывших, настоящих и будущих министров, финансисты и маркиза, американский коммунист, чиновник из стран народной демократии, который только что выбрал свободу, доминиканец, несколько отказников по соображениям совести, профсоюзный деятель и кинозвезда… Интересная вечеринка! Я лучше составлю компанию этому идиоту Пасфёро.
— Каково мнение Пасфёро о ситуации?
— У него нет мнения. Он всего лишь журналист, который реагирует на каждое событие и передаёт свою реакцию пятистам тысячам читателей. Идиотская, преданная своему делу рабочая кляча.
— Думаете нас покинуть?
— Нет, потому что вы на стороне победителей.
— Вы иногда забываете, что это я вас создал.
— Я хорошо вам служил.
— Если бы в городе Алжир начались бои, вы бы вышли на улицы?
— Я бы бросился наутёк, надеясь, что всё превратится в дым, а от города ничего не останется… потому что, господин мой, я люблю город Алжир. Вы однажды сказали мне, что у человека, который привязан к чему-то, неважно к чему, к городу, женщине, стране или идее, никогда не может быть великой судьбы.