Поэтому я попрошу вас и двух ваших товарищей провести тщательную самокритику, и думаю, что тогда я смогу занять снисходительную позицию. Вам ещё многому предстоит научи-ться, Марендель, но искренность ваших чувств всегда оставляла мне надежду.
Три лейтенанта устроили себе самокритику. Несмотря на это, Орсини и Леруа на неделю заключили в клетках, прежде чем помиловать, в то время как Марендель через несколько дней был восстановлен в должности лидера группы.
Долгое время все в лагере только и говорили, что об этом исключительном акте милосердия, который нельзя было полностью объяснить письмом Маренделя. Было даже высказано предположение, что Голос таил противоестественную страсть к лейтенанту, а Менар намекнул, что Марендель донёс на своих товарищей. Это предположение было нелепым и безосновательным, но тем не менее получило определённое доверие.
Узнав об этой авантюре, Буафёрас спросил Маренделя, что побудило Голоса поступить так, как он поступил.
Марендель привёл несколько причин: прежде всего наивность бойскаута. Во-вторых, невероятное тщеславие интеллектуала-коммуниста, убеждённого в том, что он обладает единственной и неповторимой Истиной. Наконец, определённое ностальгическое дружелюбие по отношению к западным людям, среди которых он вырос и чью культуру усвоил.
Марендель ничего не знал ни о молодёжных лагерях капитана первого ранга Дюкоруа, ни о мальчике с крепкими икрами и коротко остриженными волосами, который был Принцем одного из этих лагерей.
Всю неделю Лакомб оставался безжизненной массой, кормить которую приходилось товарищам. Он больше не проявлял интереса к жизни и отказывался встать со своей койки, чтобы спуститься к реке и помыться.
Лакомб начал тихо бредить. Ему представлялось, что он живёт в огромной бакалейной лавке, заполненной жестяными банками всех форм и размеров, бочками с маслом, мешками с рисом и мукой, коробками с печеньем, макаронами и сахаром.
Он снова и снова перебирал свои запасы, потому что их продолжали воровать. Иногда это был де Глатиньи или Буафёрас, порой Эсклавье, Мерль или Пиньер.
Голос мягко указал, что его счета не сходятся. Тогда он начинал всё сначала:
Три тысячи банок гороха, две тысячи стручковой фасоли, двести окороков с косточкой, десять бочек масла… Не хватало бочки масла.
Подошёл Эсклавье и, облокотившись на ящик, глупо хихикнул.
Потом всё поплыло у него перед глазами. Послали за врачом, но тот лишь пожал плечами. Он ничего не мог поделать. Не было никакого физического недуга, который можно было диагностировать, но что-то пошло не так. Врач посоветовал воспользоваться услугами священника.
Однажды утром Лакомб перестал считать свои банки. Его похоронили на небольшой поляне на склоне горы над Лагерем № 1. Несколько недель могилу отмечал бамбуковый крест, а затем её поглотили джунгли.
В лагере ещё несколько офицеров испустили дух подобным образом — в основном те, кто проявил во время марша наибольшую выносливость, а затем с облегчением перевели дух, когда упали на свои койки в Лагере № 1.
У Эсклавье и де Глатиньи была одна москитная сетка на двоих, и они делили одно и то же одеяло, которое расстилали на бамбуковых рейках пола. Однажды ночью Эсклавье, который обычно спал как убитый, крутился и ворочался в лихорадке. После вечернего ливня температура резко упала — его начало знобить. Де Глатиньи завернул Эсклавье в одеяло со всей нежностью и приязнью, которую теперь испытывал к этому несгибаемому кондотьеру.
Побудка прозвучала незадолго до рассвета. Вьет колотил по большому куску бамбука, свисающему с ветки, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, по мере того как звук постепенно затихал. Это был великий ритм Азии, ритм праздников и пагод, похорон и рождений, охоты и войны. От далёких монастырей Тибета до ярко-красного Пекина, от узких долин тайских деревень до кампонгов[56] Малайи вся жизнь подчинялась звону гонга и деревянной погремушке.
Пленные собирались группами у своих хижин, чтобы начерпать «утреннего супчика» — скудную порцию риса, сваренного в слегка подсоленной воде. Стоя в свежем бодрящем свете утра, они проглатывали рис, а потом отправлялись на плац для ежедневного наряда на работу.
— Может принести тебе супу? — спросил де Глатиньи, которого беспокоила неподвижность товарища.
Эсклавье скорчился под одеялом, обливаясь потом. Он слабо пробормотал:
56
Кампонг (также: кампунг, гампонг) — название сельских местностей в Малайе, деревни на воде.