— Нет, можешь взять мою долю себе.
Это выглядело серьёзно. Никто не позволял себе пропустить приём пищи. Отказ от риса был первым признаком капитуляции, которая за пару дней привела Лакомба на маленькую полянку, скрытую в джунглях.
— Не выдумывай, ты будешь жрать, как все остальные.
Де Глатиньи снял с перегородки два деревянных ковша, что висели над их спальным местом, и несколько секунд подержал их над огнём в очаге, чтобы простерилизовать. В дополнение к насекомым и москитам, по хижинам всю ночь рыскали крысы в поисках хоть малюсенького зёрнышка риса. Изголодавшиеся и облезлые, они были носителями смертельного микроба спирохеты — у людей этот микроб вызывал сильнейшую горячку, которая заживо превращала тело в мумию. Во французских больницах разработали строгое и дорогостоящее лечение, и только оно могло спасти больных. Внутривенные инъекции сыворотки во все четыре конечности поддерживали пациентам жизнь и позволяли им протянуть десять дней, необходимых для развития и смерти спирохеты.
В Лагере № 1 такое лечение было недоступно, и дезинфекция огнём стала единственным видом профилактики этой болезни, которая почти всегда оказывалась смертельной.
Держа в одной руке наполненный рисом кай-бат[57], де Глатиньи опустился на колени рядом со своим товарищем, а другой — поднял ему голову:
— Давай, ешь.
Эсклавье открыл воспалённые, налитые кровью глаза.
— Я не могу глотать.
— Ешь, говорю.
— Дай чего-нибудь попить.
— Сначала проглоти это, а потом я сделаю немножко чаю. Прямо сейчас пить нечего.
В «стране убивающей воды» приходилось сначала кипятить жидкость, а потом они добавляли туда несколько листочков дикого чая, гуавы или померанца.
Несмотря на сопротивление товарища, де Глатиньи заставил его проглотить «утренний супчик». Эсклавье в изнеможении откинулся назад — и его несколько раз сильно стошнило.
Остальные, сложив одеяла и сетки и подготовившись к утреннему наряду, спустились по лестнице и вышли на плац.
— Марендель, — окликнул де Глатиньи, — Эсклавье болен. Скажи Голосу, что я остаюсь присмотреть за ним.
Он почистил испачканное одеяло, обмыл лицо и грудь капитана холодной водой, а затем вскипятил немного чая.
Эсклавье теперь стало как будто немного легче — в лице проглядывала невероятная усталость, и за одну ночь оно приобрело полупрозрачную серовато-бурую окраску «ветеранов Каобанга». Лихорадка, казалось, спала. Ему удалось проглотить две большие чашки чая.
— Теперь мне лучше, можешь идти, если хочешь.
Эсклавье, казалось, стыдился того, что возложил на товарища обязанности санитара. Он знал, как охоч де Глатиньи до утреннего наряда — пятнадцатикилометровой пешей прогулки туда и обратно, чтобы забрать рис со склада. Он называл это «физической культурой» и утверждал, что она поддерживает его в форме.
Но де Глатиньи отказался оставить его:
— Я не выйду сегодня утром, мне дежурить в бараке. Я собираюсь прибраться, натаскать воды и дров. Прошлой ночью у тебя был маленький приступ малярии.
— Приступы у меня сильные, но короткие, я буду на ногах к завтрашнему дню.
Позже пришёл капитан Эврар, который в тот день был дежурным врачом, и посмотрел Эсклавье. Он помял ему живот, осмотрел горло, пощупал пульс.
— У меня малярия, — почти сердито настаивал Эсклавье.
Де Глатиньи последовал за Эвраром наружу и, когда они отошли от хижины подальше, расспросил его:
— Что с ним случилось?
— Лихорадка, — сказал Эврар, — больше не могу сказать, не имея возможности сделать анализ. Я запишу его на режим[58], но не знаю, примет ли его Счастливчик. У вашей команды довольно плохая репутация, знаете ли.
«Счастливчик» — высокомерный маленький вьетнамец, который едва скрывал свою ненависть к белым, носил помпезный титул Лагерного Врача. Он был чем-то вроде санитара в Зядиньском госпитале, прежде чем присоединился к Вьетминю два года назад. Каждое утро он заседал под этим титулом на медосмотре в лазарете, куда пациенты должны были лично приходить и докладывать о своём состоянии.
Из шестнадцати пленных-медиков он выбрал двух помощников, которым, по крайней мере, предоставил звание санитара. Его помощники осматривали пациентов, чего сам он сделать не мог, ставили диагноз и назначали лечение, которое записывали в тетрадь. В итоге всё передавалось Счастливчику, который, даже не видя своих пациентов, принимал окончательное решение в соответствии со стандартами, не имевшими никакого отношения к медицине.
58
Режим давал больному право на улучшенный рацион, состоящий из менее обильной, но более питательной пищи: курицы, патоки, консервированных сардин (для самых серьёзных случаев) и половинки банана. (Прим. автора.)