Затем некоторые из участников обвинили себя в незначительных проступках, пообещали исправить ситуацию и приняли торжественные постановления, совершенно несоразмерные их преступлениям. Обычная рутина.
Суэн сидела в первом ряду, и доктор впервые заметил, как она прекрасна — бабочка, которая только появилась из куколки и расправила на солнце свои новые крылышки.
Все желания, которые он подавлял с тех пор, как вступил в Народную армию, — жизнерадостные молодые девушки, холодное пиво, искренняя дружба с такими людьми, как Диа, стук костяшек маджонга в китайских лавочках, — нахлынули как лёгкий аромат магнолии июньским вечером в Пномпене. Ему захотелось крепко обнять Суэн и ласкать губами её длинные ресницы.
Он овладел собой и прочистил горло.
— Я должен поздравить нашего товарища Суэн, — сказал он, — за ту большую выдержку, с которой она ухаживала за пленным, несмотря на отвращение и презрение, что внушал ей этот наёмник…
— Нет, — сказала Суэн.
Повисла тяжёлая тишина. Никто никогда не протестовал, когда его хвалили, но, напротив, было принято опускать глаза и принимать скромный, испуганно-смущённый вид.
— Нет, товарищ Тать, я не достойна вашей похвалы. Мой долг сообщить вам, что при выполнении этого задания я совершила серьёзный проступок. В ваше отсутствие, когда ту-би должен был умереть, я посмела взять ампулу с эметином и ввести ему. Моя гордость побудила меня по-своему истолковать директивы президента Хо о политике милосердия… Но сегодня вы заставили меня осознать свою вину, ибо я должна была знать, что это лекарство предназначено для наших доблестных бойцов. Я прошу отстранить меня от занимаемой должности.
Суэн заговорила под влиянием момента, чтобы освободиться от своего греха, и уже сожалела об этом, потому что это означало разлуку с её ту-би.
Доктор Нгуен внимательно оглядел присутствующих, но никто не выказал ни гнева, ни сострадания. Все они ждали, когда он подаст им знак для того или иного действия. Суэн была по-настоящему прекрасна, она сидела прямо, подняв к нему лицо, принимая своё наказание.
— Товарищ Суэн, я должен сделать вам строгий выговор. Однако я вижу, что вы осознаёте серьёзность своего проступка. Ваше прошлое и политическая репутация говорят о чистоте ваших намерений. Я чувствую себя отчасти ответственным за то, что поручил вам эти дополнительные задачи, которые могли исказить вашу рассудительность до такой степени, что вы позволили себе на свой лад толковать решения нашего любимого вождя. Вместо того, чтобы ухаживать за нашими славными бойцами, вы останетесь на своём посту и будете иметь дело с этим ту-би. Это будет вашим наказанием.
Только тогда каждый проявил своё сочувствие.
«Я снова увижу Филиппа, — сказала себе Суэн, — я буду с ним каждый день».
Дрожь восторга пробежала по её телу.
На следующий день Диа, для которого стены госпиталя имели уши, узнал всё. Он обсудил это с Лескюром.
— Эта дурочка Суэн своим эметином могла убить Эсклавье! Эметин бьёт по сердцу, а она теперь считает, что спасла его. Втюрилась, как школьница. В конце концов это плохо для неё обернётся, возможно, плохо будет им обоим. Ты кого-нибудь любил, Лескюр?
Лескюр склонил голову над куском бамбука, из которого вырезал свирель:
— Мою кузину. Я признался ей, а она начала ёрзать на стуле, будто сидела на пачке булавок. И всё смеялась, смеялась… После этого у меня были только гулящие девки. Я был довольно известен в «Цветочной корзине»[65] в Ханое. Играл для них на пианино. А он везунчик — этот Эсклавье!
Диа задумчиво очистил банан.
— Ты мне очень нравишься, — внезапно сказал он. — Я бы хотел, чтобы ты остался здесь, со мной. Нас оставили в покое, мы разговариваем только тогда, когда нам хочется поговорить. Скоро ты сможешь сыграть мне на своей флейте. Но начальник госпиталя начинает думать, что ты не такой уж и сумасшедший. Он поговаривает о том, чтобы отправить тебя обратно в Лагерь номер один.
— Но я сумасшедший, Диа. Я могу доказать.
— Я приведу его на консультацию. Мы устроим для него небольшой спектакль.
На следующий день, когда доктор Нгуен Ван Тать вошёл в хижину, Лескюр делал вид, что спит. Потом вздрогнул и проснулся:
65
«Цветочная корзина» (фр. Panier Fleuri) — в прошлом название легальных борделей в Париже, Байоне и пр. В том числе, вероятно, в Ханое. (прим. редактора)