Джонка с Хайнаня приближалась, послышались голоса. Сколько их было на борту? Вооружены ли?
Вонг завязал говорильню с хозяином другой джонки. Ветер полностью стих, и теперь два судна лежали бок о бок. Пулемёт выпустил три очереди, и дюжина диверсантов с воплями вскочила на ноги.
Китайцы не защищались, но команду судна всё равно пришлось выкинуть за борт, потому что не знали, что с ними делать. Джонка оказалась нагружена оружием и медикаментами для Вьетминя.
Нет, даже за все свои деньги тайпан Буафёрас никогда не смог бы предложить сыну ощущения такой силы и яркости.
Затем в один прекрасный день Жюльен устал от этих стереотипных романтичностей и попытался найти в этой борьбе какую-то цель. Поскольку ничего он там обнаружить не смог, то обратился к Флоранс, которая оказалась куда более мощным наркотиком, чем что-либо другое.
В Дьен-Бьен-Фу он встретил офицеров, которые утверждали, что сражаются просто потому, что им приказали это сделать. Поражение было необходимо, чтобы впоследствии заставить их искать более или менее вескую причину для борьбы и выбросить из головы миф о дисциплине, лишённый всякого содержания после поражения 1940 года, Сопротивления и «Освобождения».
Однако из-за какого-то непонятного чувства стыда эти офицеры всё ещё отказывались признавать, в отличие от него, что их война стала просто игрой отчаявшихся дилетантов.
У Буафёраса не было чувства национализма, поэтому он не мог ссылаться на защиту своей страны, «матери Франции». Ему требовалась более универсальная причина — как и многие его товарищи, он верил, что нашел её в борьбе с коммунизмом. Коммунизм, каким он узнал его в Лагере № 1, лишённый Вьетминем всякой человечности, мог привести только к созданию мира бесполых насекомых без противоречий и, следовательно, без гениальности, без какой-либо протяжённости в бесконечность, и, следовательно, без надежды.
Человек в его разнообразии и богатстве внезапно оказался под угрозой, но разве те, кто хотел встать на его защиту, не должны были запрячься в эту груду обломков — всё, что осталось от Запада, его мифов и верований?
Буафёрас считал своим долгом принять участие в этой защите личности. Но он отказывался путать этот новый крестовый поход со службой часового, поставленного на стенах заброшенной цитадели, на крыльце пустой церкви или у решёток музея и библиотеки, куда больше не ступала ничья нога.
Жюльен Буафёрас, направляясь к вокзалу Сен-Шарль в гражданском костюме, который делал его похожим на рабочего, принарядившегося в воскресенье, вспоминал орды кошек на пустыре, их жестокие привычки и их короля, такого же глупого и жестокого, как главарь американских гангстеров. Этот образ преследовал его, ибо ему казалось, что он имеет некоторое отношение к проблемам, стоящим перед ним.
Всё ещё неся потрёпанный чемодан, он сел в поезд, идущий в Канны. Кто-то оставил в купе вчерашнюю газету, и он просмотрел её. Восстание охватило весь Алжир. Были отправлены свежие войска. Генштаб объявил, что всё это закончится в течении нескольких недель.
Он подумал о Махмуди. Что бы он сделал на его месте? Лучшая роль — роль мятежника, на его стороне всегда книги, фильмы и благородные люди. Но защита развалин — дело неблагодарное и унизительное.
Что происходило в умах римских центурионов, которые остались в Африке и вместе с кучкой ветеранов и варваров-ауксилариев, всегда готовых на предательство, пытались сохранить аванпосты Империи, в то время как народ Рима погружался в христианство, а цезари — в разврат?
В Каннах Жюльен сел на автобус, который высадил его у Ла-Сербальер — поместья его отца. Оно тянулось от Грасса вверх по холму к Кабри, и было скрыто от посторонних глаз толстыми гладкими стенами, похожими на стены тюрьмы. Он позвонил в колокольчик у ворот — открылся глазок, и старый китаец коротко осведомился через решётку:
— Цто твоя хотеть?
Тут он внезапно узнал посетителя, и на угрюмом лице появилась широкая улыбка:
— Онь[87] Жюльен, моя оцень цаслив…
Китаец широко распахнул ворота, чтобы пропустить машину Жюльена, но там стоял только молодой хозяин с потрёпанным чемоданом. Китаец выхватил чемодан из его рук и пристально оглядел с головы до пят. Онь Жюльен был сумасшедшим. Возможно, в том была вина вьетнамской няньки, которая воспитывала и каждый день брала его с собой возжигать благовония в пагодах Будды. Мальчик вдохнул слишком много благовоний, и это, должно быть, повредило ему рассудок. Сам же Лун был добрым христианином, добрым протестантом, который предпочитал благовониям запах мыла. Онь Жюльен не изменился, он по-прежнему одевался как бродяга. Ни большие автомобили, ни красивая одежда, ни опиум, ни хорошая еда, ни, как старого хозяина, славненькие маленькие девочки — ничто не интересовало его, кроме войны и политики…