В происходящих событиях Бэскома больше всего тревожили таинственность и смертельная опасность нападения. Казалось, медленно сползающий ледник увлекает за собой в пропасть все состояние Фрэнсиса. С внешней стороны нельзя было ничего заметить, кроме упорного и настойчивого падения акций, в результате которого огромное состояние Моргана непрерывно уменьшалось. Падали акции и те, на которых он играл на разницу.
А тут еще пошли слухи о войне. Послам вручали паспорта, и половина мира занялась мобилизацией. Вот этот-то момент — когда охваченная паникой биржа колебалась, а державы еще медлили с объявлением мораториев,[39] — Риган и выбрал для решительного штурма. Настало, наконец, время, когда он вместе с десятком других крупных дельцов, проводивших его финансовую политику, мог во всю ширь развернуть свои планы. Впрочем, даже участники кампании не знали полностью, в чем состоят эти планы и какую они имеют цель. Они участвовали в нападении, просто чтобы на этом заработать, полагая, что Риган преследует ту же цель. Им и в голову не приходило, что он стремится не к наживе, а к тому, чтобы отомстить Фрэнсису Моргану, а через него — призраку его отца.
Фабрика слухов, распространяемых людьми Ригана, заработала вовсю, и в первую очередь упали акции предприятий Фрэнсиса, которые и без того уже — еще до начала паники — стояли очень низко. Однако Риган остерегался оказывать чересчур сильное давление на Тэмпико-Нефть. И компания все еще гордо стояла посреди общего смятения, в то время как Риган с нетерпением ждал решительного момента, когда доведенный до полного отчаяния Фрэнсис будет вынужден бросить ее на рынок, чтобы заткнуть брешь в других местах.
— Господи! Господи!
Бэском схватился рукой за щеку и скривился, словно от зубной боли.
— Господи! Господи! — повторял он. — Биржа так и ходит ходуном, и Тэмпико вместе с ней. Как Тэмпико провалилась! Кто бы мог этого ожидать!
Фрэнсис сидел в кабинете Бэскома и усиленно затягивался папиросой, не замечая, что забыл ее зажечь.
— Просто столпотворение какое-то! — вставил он.
— Это продлится самое большее до завтрашнего утра, а затем вас пустят с молотка, и меня вместе с вами, — уточнил его маклер, бросив быстрый взгляд на часы.
Они показывали двенадцать, в чем Фрэнсис не замедлил убедиться, в свою очередь машинально взглянув вверх.
— Пустите в оборот остатки Тэмпико, — сказал он устало. — Это даст нам возможность продержаться до завтра.
— А что будет завтра? — спросил маклер. — Что принесет нам завтрашний день, если мы и так уже окончательно потеряли почву под ногами, и абсолютно все, включая посыльных, начинают играть на понижение?
Фрэнсис пожал плечами.
— Ведь вы знаете, — сказал он, — что я ликвидировал и дом, и Дримуольд, и Адейрондак.
— Есть у вас какие-нибудь друзья?
— В такое-то время? — горько усмехнулся Фрэнсис.
— Время-то, положим, самое подходящее, — возразил Бэском. — Послушайте, Морган, я знаю всю вашу университетскую компанию. Во-первых, Джонни Патмор…
— Ну, этот уже залез по уши. Он лопнет вместе со мной. А Дэву Дональдсону придется жить на свои сто шестьдесят в месяц. Что касается Криса Вестхауза, то ему останется только пойти на киностудию. Он всегда любил театр, и его лицо, по-моему, просто создано для экрана.
— Есть еще Чарли Типпери, — напомнил Бэском, относясь с полной безнадежностью к собственному предложению.
— Да, — согласился Фрэнсис с такой же безнадежностью. — Одна беда — отец его еще жив.
— Старый пес ни разу в жизни не рискнул долларом, — добавил Бэском. — У него в любую минуту найдется уйма миллионов, но, к несчастью, он все еще жив.
— Чарли мог бы уговорить его и сделал бы это для меня, если бы не одно маленькое «но».
— Вам нечего дать в залог? — спросил маклер.
Фрэнсис кивнул головой.
— Без золота старика не заставишь расстаться ни с одним долларом.
39
Мораторий — отсрочка платежей, разрешаемая правительством на определенный срок в случае народного бедствия или войны.