(V, 15) И так как жестокость их была чудовищной (о ней мы рассказали лишь вкратце), многие, убоявшиеся ее, прятались в пещерах, другие, и мужчины, и женщины без разбору, в пустынных местах и там, не получая никакой помощи, без хлеба, побежденные голодом и холодом, испускали свой изможденный, истерзанный дух, посреди скорби и бедствий взявшие с собой лишь свое ничем не тронутое блаженство, даруемое верой. Так, в пещере Зиквенской горы[875] был найден пресвитер Кресконий из Мизейтаны[876], душа которого давно отлетела от тронутого уже тлением тела.
(V, 16) И так как мы уже начали говорить о пресвятом Хабетдее, продолжим. Отправился он тогда в Карфаген, решив получить доступ к нечестивому царю, чтобы открыть и народу свои убеждения, о которых Святой Троице всегда было известно, — лишь ее он признает, — и Антоний не смог удержать его, оробев. А тот поднес нечестивцу-царю грамоту с такими примерно словами: «Я спрашиваю: зачем поступаете так с уже сосланными? Зачем сражаетесь с теми, кого отправили уже в изгнание? Вы отняли у них средства к существованию, лишили церквей, отечества, дома; лишь одна душа осталась, и ее стремитесь вы пленить! О времена, о нравы! Весь мир понимает это, видит и тот, кто нас преследует. Если то, чего вы придерживаетесь, называется верой, зачем гоните и преследуете так приверженцев истинной веры? Что вам от нашего изгнания, что вы можете еще сделать с лишенными всего в мире, чья жизнь навек во Христе? Пусть тем, кого вы гоните с глаз людских долой, будет хотя бы позволено радоваться общению с дикими зверями». Пока служитель Господа говорил все это — и кому! — преступному тирану нашептали сказать ему: «Ступай к нашим епископам, и пусть они тебе скажут, чему следовать, т.к. сами знают, какую власть они надо всем имеют в этом деле». Уж кого-кого, а Антония, прекрасно знающего, чем он сможет больше всего угодить царю-нечестивцу, это обстоятельство уже не могло образумить в его безумии. Но епископ Хабетдей все-таки предпочел возвратиться к месту ссылки, радуясь, что не запятнал своей чистой совести.
(V, 17) Как раз тогда случился невероятный голод, который стал опустошать всю Африку равно свирепо. Ни разу не было дождя, ни капли не упало с неба: и это было не случайно, но наверняка по справедливой воле Господа, так как именно там, где из-за неистовства ариан пузырилось море нечистот, огня и серы, было отказано в том, что всегда было в изобилии — в дожде, всепрощающей милости Господней. Бледно-желтой оставалась земля. Виноградник, всегда тенистый, не был укрыт от жары витой лозой, оплетенной листьями; посевы не зазеленели и не покрыли землю зеленым дерном; обычно зеленая, изобилующая листвой и радостным убранством олива не давала больше укрытия; заросли плодовых деревьев на тучной земле не дали ни усыпанных цветами ветвей, ни плодов после, как обычно бывало. И было мрачно и страшно все, и бедствие, подобное чуме, охватило всю Африку. Ни людям, ни животным не дала земля ни травки зеленой, ни росточка. Иссохли русла рек, чей напористый поток бурлил прежде, обрушиваясь вниз; высохли и извилистые ручейки, никогда не иссякавшие прежде. Овцы и волы все, и также полевые звери, как и дикие лесные, — притом что все шло в пищу — совсем нигде не видны были. И там, где ненароком появлялся травянистый дерн на влажной насыпи, он начинал приобретать цвет почти сена, скорее блеклый, чем здоровый и сочный; и тотчас же был тут как тут обжигающий, огненный порыв ветра, своей сухостью иссушающий все вокруг: пыльная буря обволакивала всю землю, припекая ее под жарким небосводом.