Его добродетели сокрушили его. Он верил рассказам, в которых шла речь о mos maiorum, и хотел, чтобы суровые качества старого Рима возродились в новом Вавилоне; он одобрял моральные реформы Августа и дал ясно понять, что намерен проводить их в жизнь. Ему была совсем не по вкусу та этническая мешанина, которая варилась в римском котле; он давал хлеб, но не зрелища, и раздражал толпу тем, что не появлялся на играх, устраивавшихся богачами. Он был убежден, что спасти Рим от вырождения и опошления может только стоический аристократизм вкупе с утонченностью вкуса. Но аристократия, как и народ, не могла переносить его «жестоковыйность» и спокойное выражение лица, его неторопливую речь и долгие паузы, зримое сознание своего собственного превосходства и, что хуже всего, неумолимую экономию общественных средств. Он родился не в свое время — стоиком в эпикурейский век — и был слишком честен и холоден, чтобы научиться искусству Сенеки взывать прекрасными словами к одному учению и жить при этом с подкупающим постоянством по заветам другого.
Через четыре недели после смерти Августа Тиберий появился перед сенатом и предложил восстановить Республику. Он не пригоден к тому, заявил он, чтобы править таким огромным государством; «пусть не возлагают на него одного всю полноту власти в государстве, которое опирается на стольких именитых мужей; нескольким объединившим усилия будет гораздо легче справляться с обязанностями управления»{588}. Не рискуя ловить его на слове, сенат обменивался с ним любезностями до тех пор, пока он не согласился в конце концов принять власть «как жалкое и обременительное рабство», надеясь, что однажды сенат позволит ему удалиться от дел и жить свободным частным человеком{589}. Обе стороны показали себя превосходными актерами. Тиберий желал принципата, иначе он нашел бы способ избежать его; сенат боялся и ненавидел Тиберия, но в страхе отступал и от восстановления Республики, которая, как и старая Республика, должна была бы опираться на теоретически суверенные народные собрания. Ему хотелось, чтобы демократии было меньше, ни в коем случае не больше; он с радостью принял предложение Тиберия (14 г. до н. э.) о передаче ему полномочий центуриатных комиций (comitia centuriata) по выбору должностных лиц государства. Граждане некоторое время были этим нововведением недовольны, скорбя о потере денег, которыми раньше покупались их голоса. Единственной политической властью, оставленной теперь для простого человека, было право выбирать нового императора посредством убийства старого. После Тиберия демократия перекочевала из народных собраний к армии и голосовала при помощи меча.
Кажется, ему и впрямь была не по душе монархия, и он считал себя административным главой и исполнителем постановлений сената. Он отверг все титулы, от которых отдавало царским душком, довольствовался прозванием princeps senatus, пресек все попытки обожествить его или установить почитание его гения, явно обнаружив при этом свое отвращение к лести. Когда сенат хотел назвать месяц его именем, как это было сделано в честь Цезаря и Августа, он отверг лестное предложение, прибегнув к услугам суховатого юмора: «А что вы будете делать, если Цезарей окажется тринадцать?»{590}[54] Он отказался от предложения пересмотреть список сенаторов. Его любезность по отношению к этому древнему «собранию царей» оставалась непревзойденной; он посещал его заседания, выносил на обсуждение «даже незначительнейшие вопросы», присутствовал на сессиях и высказывался как простой сенатор, часто оказывался в меньшинстве и не протестовал, если проводились постановления, противоречившие его ясно выраженному мнению{591}. «…И непочтительность, и злословие, и оскорбительные о нем стишки, — согласно Светонию, — он переносил терпеливо* и стойко, с гордостью заявляя, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль и язык»{592}. Его назначения, допускает даже враждебный ему Тацит, производились достаточно разумно.
54
Можно думать, что сенат поймал его на слове и разделил год на тринадцать месяцев по двадцать восемь дней каждый, со вставным праздничным днем (в високосные годы — двумя) в конце года.