И, несмотря на это, он призывает мужа:
В столь цивилизованном обществе детоубийство было редкостью[77].
Низкая рождаемость среди обеспеченных сословий возмещалась иммиграцией и настолько высокой плодовитостью бедняков, что население Рима и Империи продолжало расти. Белох оценивал численность римского населения в период ранней Империи в 800 тысяч, Гиббон — в миллион двести тысяч, Маркварт — в миллион шестьсот тысяч[78]; по подсчетам Белоха, население всей Империи составляло 54 000 000 человек, по подсчетам Гиббона — 120 миллионов{933}. Аристократия была так же многочисленна, как и прежде, но теперь ее состав почти полностью обновился. Мы не слышим более об Эмилиях, Клавдиях, Фабиях, Валериях; из гордых родов, бывших до Цезаря опорой Рима, наверху остались только Корнелии. Часть знати была истреблена в ходе войн или политического террора; другие фамилии постепенно угасли в результате бездетных браков, физического вырождения или обнищания, которое автоматически уравнивало их с остальной плебейской массой. Их место заняли римские дельцы, должностные лица италийских муниципиев и провинциальная знать. В 56 г. один из сенаторов заявил, что «большинство всадников и немалая часть сенаторов — потомки рабов»{934}. Во втором или третьем поколении новые оптиматы принимали образ жизни своих предшественников, имели все меньше детей и все больше денег и капитулировали перед вторжением с Востока.
Первыми пришли греки — не столько выходцы с Балканского полуострова, сколько обитатели Киренаики, Египта, Сирии и Малой Азии. Они были расторопны, ловки, энергичны, эти приемные дети Востока. Многие из них были мелкими торговцами или купцами; некоторые — учеными, писателями, учителями, художниками, врачами, музыкантами, актерами; иные из них были бескорыстными, иные продажными философами; иные были даровитыми администраторами и финансистами, многие не имели никаких нравственных устоев, почти все — каких-либо религиозных убеждений. Большинство из них пришли в Рим рабами и отнюдь не являлись лучшими представителями рода человеческого; получив свободу, они продолжали носить маску угодливости, ненавидя и презирая в душе богатых римлян, чья интеллектуальная жизнь питалась культурными отбросами Древней Эллады. Улицы столицы оглашались теперь восклицаниями беспокойных и речистых греков; греческий язык можно было услышать здесь чаще, чем латынь; если писатель хотел, чтобы его книги были доступны представителям всех классов, он должен был писать по-гречески. Почти все ранние римские христиане разговаривали на греческом; греческим языком пользовались также сирийцы, египтяне и евреи. На Марсовом поле обитали члены большой египетской колонии — торговцы, ремесленники, художники. Сирийцы — это худощавое, любезное, хитрое племя — были в столице повсюду, занимаясь торговлей, ремеслами, секретарской работой, финансами и крючкотворством.
77
В первом веке девочек или незаконнорожденных детей иногда подбрасывали к Молочной Колонне (Columna Lactaria), названной так потому, что государство обеспечивало кормилицами найденных здесь малышей (Gatteschi, G.,