Два авторитета отвратили его от того, чтобы стать профессиональным философом или святым. Прежде всего — государственная служба; с юности ему доверялись некоторые, пусть и не слишком значительные, зато ответственные должности; реализм администратора разбавил идеализм погруженного в медитации юноши. Другим авторитетом явился Антонин Пий, с которым он был очень близко связан. Он не мучился сознанием того, что Антонин слишком зажился на этом свете, и продолжал свою жизнь, замечательную стоической умеренностью, философскими занятиями и официальными обязанностями, пребывая во дворце и продолжая свое затянувшееся ученичество; образец преданности и порядочности при пользовании властью, явленный ему приемным отцом, чрезвычайно сильно повлиял на его становление. Имя, под которым мы его знаем — Аврелий, — являлось родовым именем Антонина, которое Марк и Луций приняли сразу же по усыновлении. Луций избрал жизнь светского повесы, грациозного коллекционера радостей жизни. Когда в 146 году Пий пожелал обзавестись соправителем, который взял бы на себя часть государственных дел, он назвал своим наследником одного Марка, оставив Луция править империей любви. По смерти Антонина единственным императором стал Марк; однако, помня о воле Адриана, он тут же назначил Луция Вера своим полноправным коллегой и выдал за него свою дочь Луциллу. В самом начале правления, как и в самом его конце, философ ошибся под влиянием добрых чувств. Раздел власти оказался дурным прецедентом, который при преемниках Диоклетиана и Константина раздробит и ослабит державу.
Марк просил сенат проголосовать за предоставление Пию божественных почестей, выказав безупречный вкус, завершил строительство храма, который Пий посвятил своей жене, и повторно посвятил его одновременно Антонину и Фаустине[85]. Он был чрезвычайно обходителен с сенатом и с радостью замечал, что среди сенаторов появились теперь и его друзья философы. Вся Италия и все провинции твердили об осуществлении Платоновой мечты: царем стал философ. Но он и не помышлял об Утопии. Как и Антонин, он был консерватором; во дворце не вырастают радикалами. Он был философом-царем скорее в смысле учения стоиков, чем платоников. «Никогда не надейся, — предупреждал он себя, — на то, что тебе удастся построить платоновское государство. Хватит и того, что тебе удастся хоть ненамного улучшить человечество, и не думай, что это дело маловажное. Кто в силах изменить мнения людей? Но если чувства останутся те же, что удастся тебе создать, кроме рабства и лицемерия?» Он открыл, что не все люди хотели быть святыми; с грустью примирился он с существованием испорченного и злого мира. «Бессмертные боги согласились бессчетные века терпеть без гнева и даже окружать благословениями столь многих закоренелых злодеев; но ты, которому отпущено так мало времени, неужели ты уже устал?»{1138}. Он решил опираться скорее на образец, чем на право. Он в действительности стал слугой общества; он взвалил на себя все заботы о судах и администрации, даже те, которые поначалу сохранил за собой забывший о собственном решении Луций; он не позволял себе никакой роскоши, обращался со всеми с дружественной приязнью и, будучи столь легко доступен, подорвал свое здоровье. Он не был великим государственным деятелем: он потратил слишком большие средства из общественных фондов на денежные раздачи народу и армии, подарил каждому члену преторианской гвардии по 20 000 сестерциев, увеличил число тех, кто имел право на получение государственного зерна, устраивал частые и дорогостоящие игры и потерял большие доходы, постоянно недобирая налогов и податей; его щедрость, проявлявшаяся столь часто, была не слишком дальновидной, когда зримо вырисовывались угрозы войны или мятежей, а кое-где в провинциях и на широко раскинувшихся границах уже разгорались боевые действия.
Марк прилежно продолжил реформу права, начатую Адрианом. Он увеличил количество присутственных судебных дней и сократил продолжительность процессов. Часто лично выступал в роли судьи, неумолимого к тяжелым проступкам, но чаще всего милостивого. Разработал меры по юридической защите опекаемых от нечистоплотных опекунов, должников от кредиторов, провинций от губернаторов. Он смотрел сквозь пальцы на то, что вторую молодость обретают запрещенные коллегии, легализовал ассоциации, являвшиеся в первую очередь похоронными сообществами, сделал их юридическими лицами, имеющими право наследования, и основал погребальный фонд для бедняков. Марк беспрецедентно расширил систему алиментов. После смерти жены создал благотворительный фонд помощи молодым женщинам; прелестный барельеф изображает таких девушек, толпящихся вокруг Фаустины Младшей, которая сыплет им в подолы пшеницу. Упразднил практику совместного купания в банях, запретил расточать огромные средства на гонорары актерам и гладиаторам, ограничил соответственно их богатству расходы городов на игры, требовал использовать в гладиаторских поединках только затупленное оружие и сделал все, что было в его силах для того, чтобы на аренах не лилась кровь. Народ любил его, но не принимаемые им законы. Когда он записал в армию, отправлявшуюся на войну с маркоманнами, гладиаторов, население выражало свой гнев, не теряя чувства юмора: «Он лишает нас нашей потехи; он хочет заставить нас стать философами!»{1139} Рим готовился, без особой, впрочем, охоты, стать пуританским.
85
Десять оставшихся от него коринфских колонн — одни из самых прекрасных руин на Форуме. Портик остался невредим, а целла, хотя и лишившаяся мраморной облицовки, сохранилась в виде Церкви Святого Лоренцо в Миранде.